Онлайн книга «Счастье со вкусом полыни»
|
Наконец он отпустил Аксинью да велел, ежели понадобится целовальнику[84], бежать по первому зову. Хмур так и сидел на санях, спокойно, ровно, точно не провел здесь весь день. Он не выказал никакого недовольства иль удивления, только промолвил: — Попадись им только, в порох[85] сотрут. * * * — С той весны мы не были здесь. Хорошо как… – потянулся Голуба. Казачки` снимали поклажу, выпрягали лошадей, обменивались приветствиями с людьми Максима Яковлевича Строганова. Галдеж стоял, точно на птичьем базаре. — Без батюшки хорошо, – усмехнулся Степан. Суровый родитель велел по первому снегу везти самое ценное сюда, в Орел-городок, одну из важнейших строгановских крепостей. Что-то недоброе таилось в этой спешке. Степану хотелось бы поглядеть в отцовы очи да, преодолевая себя, спросить: отчего такое недоверие? Но сейчас он гнал от себя эти думы, вдыхал зазимевший воздух, оглядывал разросшееся поселение, обновленный заплот, новые избы и амбары. Вдали поднимался могучий сосновый бор – вблизи истреблен он был для нужд городка. Говорили, что Аника Федорович, приехавши сюда боле чем полсотни лет назад, увидал на берегу три огромные сосны, на них гнездо орлиное. Не тронул он тех деревьев, когда рубили лес на острог. Основали на левом берегу Камы, у впадения в нее речки Яйвы, поселение Кергедан. Закипела жизнь, вырос крепкий острог с пятью башнями, пушками да пищалями. Мужики привезли баб своих, начали плодиться… Хищные птицы однажды взяли да унесли малого дитенка в свое гнездо. Аника будто бы орлов поразил меткой стрелой, и дитя то выжило. С той поры пермское название Кергедан сменилось на русское Орел. Потеха всегда завершал историю ту указанием, что Аника на седьмом десятке сии чудеса творил. Иван Ямской вышел из амбара вместе с двумя казачка́ми. Завидев Степана, тут же подошел, успевая давать какие-то указания людям. Да, отец в лице его приобрел деятельного и толкового соратника, Степан отдавал Ямскому должное. Серьезный, умный взгляд, темные одежды – он никогда не рисовался, не допускал подобострастия в общении с богатыми родичами. Но Степану все мерещилась в нем то ли обида, то ли честолюбивые помыслы… Остерегался сказать при нем лишнее. — Степан Максимович! – Иван Ямской склонился пред ним, и Степан ответил ему тем же. – Велено мне с тобой говорить. Беседа продолжалась долго. Семейные вести, деловые вопросы и противоречивые вести из Москвы требовали множества слов. Больше, чем Степану хотелось после долгого и утомительного пути. — Владислав-то не отступается. Ох, как бы вновь не сотворили бед ляхи да литовцы. — Не сотворят, Россия теперь другая… — Другая, да портки дырявые, – хмыкнул в бороду Иван Ямской. Степану захотелось сказать ему что-то резкое. Сдерживался, кусал язык, да вымолвил все ж: — Отсюда Ермак Тимофеевич в Сибирь ходил… Не место для таких речей![86] Иван с сыном Максима Строганова спорить не стал, поклонился молча да пошел восвояси. * * * Степан насилу открыл глаза: всю ночь обрубок мешал спать, ныли зубы (видно, от переправы через студеный ручей). Он нащупывал на шее мешочек с костями, а натыкался на крест, и впивался тот в ладонь, словно негодовал на богохульника. Известно, у каждого есть слабость или придурь, странность – как ни назови, едино. Степан гнал от себя дурные мысли, а они все лезли: лихо готовит новое испытание. |