Книга Счастье со вкусом полыни, страница 100 – Элеонора Гильм

— Маета? – крикнула прямо в лицо Таисии, брызжа слюной. Не боясь печи, почти прижалась к родственнице и наступала гневно, и толкала ту.

Таисия, крупная, высокая, не глядела на Анну, вытаскивала из печи горшок с кашей. Видно, не ждала ничего худого.

— Маета вся от тебя, Таська, поганая ты баба! Все про тебя знаю! Про Мефодьку знаю! Отца моего превратила в распутника! В снохача. – Анна резко толкнула родственницу, та обняла теплый горшок и, наконец поняв что-то, отступила. До стены оставалось не боле двух саженей, Анна продолжала теснить Таисию, и баба скоро оказалась прижата к бревенчатой стене.

— Ехала бы ты домой, – отвечала Таисия. – От кого сыновей рожать – сама решаю. А ежели и от Георгия – дело житейское.

Спокойно, даже ласково отодвинув золовку, она поставила горшок с кашей на стол, вышла, не подумав вытащить миски и ложки. Кто бы сказал Георгию Зайцу, что снохачем его звать будет родная дочь, умер бы со стыда…

Мефодька заверещал в колыбели, словно почуяв, что говорили о нем. Анна подошла к колыбели и вглядывалась в ребенка. Георгий видел, как дрожат ее руки – от ненависти, гнева, стыда… Тяжело встал, уцепился за стены – они, родимые, всегда помогут, – подошел к зыбке. Уберечь безгрешного Мефодьку, беды бы не сотворила дочка в гневе великом…

— Позор, ох позор!..

— Дочка, тебе и правда домой пора. Устали мы.

— Выгоняешь?

— Отчего ж, нет. – Георгий помолчал и словно в холодную воду шагнул. – Муж твой ничего про Антона не ведает? Промеж ними ссоры были, в кабаке слыхали… В губной избе спрашивали меня, что да как. Фимку твоего допросят, как домой возвернется.

— Прощай, отец, – склонила голову Анна. – На Ефиме никакой вины нет, перед Богом клянусь. Живите, как можете… А моей ноги здесь не будет!

Георгий прижал к себе Мефодьку – крепко-крепко. Почуял, как стекает по нему теплая водица, улыбнулся ласково. Снохачество, прелюбодеяние – все одно.

Род Георгия Зайца продолжался.

Чужой сын сгинул, упокой Господь душу его, а родной сынок гулил на его руках, радость посреди срама.

На пальце набухла большая красная капля, Нютка вскрикнула и выронила иголку. Та, окаянная, не пожелала повиснуть на золотой нити, упала на пол, затерявшись среди светлых половиц.

— Да чтоб тебя! – вырвалось срамное. – Богоматерь, прости меня, грешную, – громко сказала пред иконами.

Облизала палец, кровь чуть сластила. Матушка бы начала свои знахарские причитания: «В рот палец не клади. Подорожник в подполе прикопан, отыщи да приложи…» Докука! Кровь, кажется, утихомирилась: ранки у нее всегда быстро затягивались, даже мать дивилась.

А иголку надобно найти.

Нютка опустилась на колени, не жалея светлого сарафана. Пол, пяльцы с почти законченной пеленой для лика Богоматери, стол, лавка, налавочник… Обшарила все. Иголка пропала!

— Да что ж я такая невезучая, – причитала Нютка, в который раз проверяла половицы и уже готова была реветь.

— Ты что делаешь-то?

Нютка вздрогнула, мелькнуло сразу: «То-то мне попадет», но, увидев Лукашу, немного успокоилась. Последние месяцы в доме установился странный порядок: мать занималась всеми делами, отдавала поручения Еремеевне, слугам. Даже казаки, баламуты да сквернословы, ее слушали и, кажется, побаивались.

Лукаша сидела в своих покоях, заботилась о муже и сыне, избегала общих застолий, бесед. Нютка ее жалела: помнила, как гордилась старшая подруга своим положением, как радовалась солекамским хоромам. Все сторонились ее, словно угадывали в жене Пантелеймона Голубы что-то плохое, а Нютка, напротив, сыпала добрыми словами, простив старшей подруге былые обиды. И Лукаша отдавала Нютке свои бусы, румяна, порой приходила с сыном, заводила беседы – так возродилась их дружба.