Книга Рябиновый берег, страница 89 – Элеонора Гильм

Порыв, по которому побежала вслед за Богдашкой, прошел. Жутко было заходить в избу – вдруг нечистая сила? Вспомнились все обиды от Домны.

— А-о-а-у, – заходилось страшилище.

— У-у-у, – поддерживали псы.

У всякого бы кровь заледенела в жилах. Только не у Богдашки – он спокойно отворил дверь в ту избу и вошел. Как было уходить да оставлять его с теми криками?

Нюта пошла вслед за ним, шепча «Отче наш», да не готова была к тому, что увидала.

* * *

— В острожке три калеки. Ты да я. Егорка Рыло в башне сидит, Волешка на цепи. Больше некому, – говорил Богдашка.

Как мальчонка десяти лет от роду может быть таким разумным да смелым? Нютка вовсе не такая – и боится, и брезгует.

— Домна худого нам не сделает.

— Так она ведь с ножом! Проткнет – и все. Богдашка, пойдем отсюда. Афоня, Петр – все вернутся да и угомонят ее. Дверь подопрем и…

— А ежели она и правда себя… того? – На лице Богдашки, по обыкновению чумазом, написано было горе.

Нюта и не нашла что ответить.

— А-и-а!

В избе крик тот звучал еще гуще. Одно желание – бежать отсюда, от крика, от кислой вони, что ударила в нос.

Ежели бы не знала, что здесь может быть лишь Домна, не признала бы ее. На столе, посреди костей да огрызков хлеба стояла молодуха. Волосы ее были растрепаны, будто у кикиморы. Глаза казались безумными, под стать крикам. На Домне не было ничего, окромя исподней рубахи.

— Срам какой, – по-бабьи сказала Нютка.

— Это еще чего, – протянул Богдашка и вздохнул.

— О-и-и! О-ни-и, – с трудом разбирали бред.

Домна заметалась на столе, чуть не свалилась с него – так и распороть себе чего ножом могла, – потом принялась показывать на стены, размахивать руками, бесноваться. Сказали бы, что вселился в бабу бес – поверила бы.

Только дело было в ином.

— Домнушка, со стола слезь да нож-то отдай.

Нютка старалась говорить тем особым, мягким, обволакивающим голосом, который мать приберегала для животных или хворых людей, для юродивого или щенка с отдавленным хвостом.

— С ней всегда так. Казаки пиво да вино хлещут – им ничего, с утра на службу. А она… – Мальчонка вздохнул.

— Домна, угомонись…

Но безумная не слушала никого, вновь подняв крик.

— Ой! Чертей видит, – шепотом сообщил Богдашка.

— Чертей?! – Нютка перекрестилась.

— Так побесится, а потом заснет. Лишь бы не убилась.

А Домна тем временем подняла глаза, окруженные коричневыми полукружьями. Что-то в них мелькнуло разумное. И оттого стало еще страшнее. Что вспомнит, чего надумает сотворить с незваной гостьей?

— Ты-ы-ы с чер… тьми… – Язык ее заплетался, но ноги слушались.

Домна умудрилась спуститься со стола, подол задрался так, что Богдашка в стыдливости отвел глаза.

Она застыла перед Нюткой.

Нож.

Безумная пьяная ревность.

А может, еще чего…

«Матушка, смилуйся».

— Ты сюда иди, иди ко мне, – подал голос смелый Богдашка, пытаясь отвлечь чудище.

Да не тут-то было.

Домна уже смыкала руки за спиной Нюты.

Нож со стуком падал на бревенчатый пол.

А Богдашка тихонько повторял: «Ох-ох».

— С… с…трица, с…стра моя, – бормотала Домна и заливала плечо солеными-пресолеными слезами.

Нютка водила дрожащей рукой по ее растрепанной голове, по плечу, по хребту, говорила потешки да прибаутки, лишь бы отвлечь.

Не сыскать Нютке сердечного расположения, всепрощения – больше горечи. Как молодуха да красавица может так опуститься?