Книга Рябиновый берег, страница 88 – Элеонора Гильм

— Что же ты свою бабу замуж не зовешь? – не удержался Петр.

— А ей того не надобно. Шалая она, такие дела крутит… Захочет уйти – не отыщу ни в поле, ни в чаще лесной. Ежели только кулемку на нее… – Афоня невесело усмехнулся.

Разговор этот привел их в такую задумчивость, что на обратной дороге каждый маялся своим, заветным. Адам введен был в грех Евой, что лишила его чистоты помыслов и плоти. Вослед за ним всякий мужик прошел тот же путь. Да только в маете той – самый сок жизни.

* * *

Настал Великий пост. Казаки, обычно насмешливые да зубоскалистые, молились куда ретивее обычного, ели рыбу и ржаной хлеб.

Все собирались в Домниной избе, играли в зернь, хоть в пост то строжайше было запрещено, ругали царя и воеводу, срамословили – о том Нютка знала от вездесущего Богдашки. Ходили на промысел и до вогульских юртов, рыбачили. Ждали весны.

Она, проводя день за днем в острожке, с тоскою вспоминала беззаботное детство. Здесь, на краю света, оно казалась нескончаемым праздником, хоть ведомы были ей и голод, и неприязнь людская, и ссоры. С каждым утекающим днем, с каждой седмицей все острей ощущала, что прошлое уплыло, утекло от нее. Жизнь новая, странная пугала и будоражила. Что от нее ждать, неведомо.

Нютка вновь со вздохом вдела нитку в иголку, разложила на коленях кус доброго льна и принялась за работу. Еремеевна учила, что всякая девка да баба должна уметь сшить любое – и порты, и рубаху, и кафтан сотворить, ежели купить нет мочи. Под ее присмотром Нютка выкладывала золотую поросль у ворота отцовой рубахи, шила рубашонку Онисиму, сыну Голубы, – крохотную, детскую. А как на такие плечи-то широкие угадать? Вдруг не подойдет рубаха?

Вздохнула, бросила на лавку ножницы – их, видно, еще при царе Горохе смастерили, за ржавчиной ничего и не видать.

Бестолковая она, беспутная дочь богатого отца.

— Да зато веселая!

Нютка вдруг топнула ногой и закружилась в танце. Ежели бы кто сейчас увидал, сказал бы, девка посреди поста с ума сошла: пляшет, подол задирает, смеется сама с собою. Она чуяла только, как всякое человеческое существо, что нуждается в забавах, надобны ей и люди, и веселье – отторгнутая от ровесниц и семьи, она жила вовсе не так, как положено молодухе ее возраста.

Наплясавшись, тихонько попросила прощения у Богоматери и плюхнулась на лавку.

— Эх, была не была… – И подняла ножницы. Только взялась за них, как в избу забежал Богдашка и крикнул:

— Ой, Домна помирает! Помирает, Господи! – И перекрестился на иконы.

* * *

Ближнему своему прощать надобно все обиды. Лишь тогда грехи отпустит Господь, по искренней молитве да поклонам^[49].

Умирает Домна – значит, надобно ей все простить да забыть… Забыть, как отправила на поругание, как чуть не сгубила, да с улыбкой, благословляючи. Все простить должна Нютка… Так, что ли?

Только рассуждать было некогда.

Она, послушная зову, бежала за Богдашкой. Пискнула, с полдороги вернулась, взяла льняные тряпицы со старых рубах да травы, даренные Оглоблей. Вдруг что материно проснется?

— А-а-а-а! – кричало что-то страшное в избе Афоньки и Домны.

Ужели так умирают?

— А-а-а-а! – надрывалось там.

— Будто с ума сошла, – буркнула Нюта.

Псы, услыхавшие тот крик, отозвались дружным воем. А в осторожке нынче их было много: обычные, дворовые, и те, коих впрягали в сани. В многоголосице, кричащей да воющей, такое слышалось, что она перекрестилась.