Онлайн книга «Её Сиятельство Графиня»
|
— Лиза из Белого дома, — горец улыбнулся, почесав бороду. — Тоже, как и ты, бывала в нашем плену — для обмена. Говорят, её перехотели отдавать — настолько сроднились, но дело важнее привязанностей. — Вот и моя Лиза — храброе чистое сердце, — вздохнул Демид. Сил думать — а та ли это Лиза? — не осталось, но мысль о её пленении ранила сердце. — Как тебя зовут? Или говорить не положено? — Отчего не положено? Нам нечего бояться. Зелимхан. — Демид. — Уж это знаю. — Точно… — улыбнулся. Их разговор казался слишком дружелюбным для врагов. Впрочем, врагами они друг друга не считали — лишь двумя людьми, выполняющими свой такой разный и такой одинаковый долг. Демида вскоре обменяли, но то недолгое время, проведённое с абреками, поменяло его ещё сильнее. Он видел, как они готовятся к бою, видел, как молятся, как спят, как едят, как лечат друг друга, прекрасно справляясь с ранениями и переломами, но не зная, как лечить простую лихорадку. Обезличенный враг обрёл лицо: живое, искреннее. Горцы определённо ненавидели его — за то, кто он есть, за то, чей он сын, но в то же время уважали — за военные заслуги, за некоторые его мысли. Они рассказывали ему о своей религии — казалось, это самая любимая их тема для обсуждения, — о своей культуре, о языке, и в такие моменты Демид всегда вспоминал влюблённую в Кавказ Лизу. Да, теперь он понимал её — действительно понимал. Трудно было не влюбиться в эту культуру доблести, гордости, чести, когда традиции предков важнее личных капризов, а законы Господа — важнее традиций предков. Столь незамутнённой преданности своему народу, но куда важнее — своему Богу, Демиду ещё не приходилось встречать. После плена капитан гарнизона попытался отправить князя домой, но тот не согласился. Демид боялся вернуться в то постылое одиночество, в те излишне праздные дни, когда от безделия становишься мягкотелым, малодушным. Казалось, лишь на фронте ему было место и лишь тут он мог не думать — о прошлом, о настоящем и о будущем, которого не хотел. В одном из боёв Демида, наконец, смертельно ранили. Осколок от снаряда разорвал ему бедро до самой кости. Такие же, но куда мельче, вошли в живот, насквозь пробили руку, и вся правая сторона Демида пришла в боевую непригодность. Два месяца врачи не знали, выживет ли он — вытащить все осколки в полевых условиях было сродни чуду, но они справились. Затем пришёл жар, и не отступал. Всё становилось хуже от того, что Демид не боролся за жизнь. И всё же выжил — чему был не особо и рад. Вскоре его перевезли в госпиталь на восстановление, где он пробыл недолго — сбежал. Участвовать в сражениях Демид больше не мог, был отстранён и в числе прочих непригодных к службе отправлен домой. В столицу вернулся постаревший калека, прежнего лоска совсем не осталось. Трость — щегольский атрибут — была теперь его бессменным спутником. О возвращении князь не сообщил никому — хотел отложить выход в свет, пока это было возможным. И всё же его тянуло в общество. Причина была известна — Лизавета. Та, которая отныне запрета ему. Он никогда не посмеет обречь любимую женщину на существование с унылым калекой, по ночам скулящем от застарелой боли. Да и нужен он ей? Определённо — нет. * * * Санкт-Петербург Поместье Вавиловых Отпевание Фёдора прошло мимо меня. Я не устраивала приёмов, и всё же некоторые дамы решили навестить и поддержать — Катя Тютчева, Саша Мельникова, точнее Шереметева — уже год как, и — совсем неожиданно: княгиня Елена Павловна с её императорским величеством Марией Александровной. |