Книга Её Сиятельство Графиня, страница 69 – Лика Вериор

Мысли вернуться у него не возникло ни разу за весь путь до нужного подразделения, хотя на подумать времени было немало. Он в какой-то степени ощущал обиду, но по большей части — гордость не позволяла оглянуться назад. Нет-нет, мосты сожжены, а ненужные воспоминания и слишком глубокие мысли размягчают сердце, лишая уверенности в собственных поступках.

Демид любил Лизавету Владимировну — и любит. Она приходит к нему во снах, в полудрёме, в минуты боя. Отчитывает, ругает, плачет. Вероломно разрывает его сердце в клочья, но неизменно — не подпускает к себе. Даже в мечтах, даже в его собственных — чёрт возьми! — фантазиях, Лиза отказывала ему.

На фронт Демид вернулся не побеждать — существовать. Что-то изменила в его разуме графиня — что-то очень важное, отчего больше он не горел желанием сражаться. Сейчас он точно видел — Господь не на их стороне, признавал свой долг, но не правоту, а потому в нём больше не было прежней силы, на фронте он казался себе балластом, нежели кем-то нужным и попросту искал смерти, хоть сколько-то в глазах других доблестной.

Но смерть к нему не приходила. Так абсурдно — ведь он словно бы всё делал для того, чтобы умереть. Но вражеские пули, горские кинжалы — ранили, но не убивали, щадили, будто знали — перед ними не враг, не тот, кто желает им смерти, а лишь заплутавшая избитая душа.

На второй месяц службы Демида взяли в плен. Солдаты его положения — редкость на передовой, они скорее отсиживались в безопасности, потому горцы, получив шанс, не стали зря терять время. Демид не отбивался, когда во время боя его вдруг куда-то потащили. Удар по голове — и он потерял сознание.

Очнулся на рассвете, связанный, — в лагере абреков.

— И зачем я вам? — спросил. Никто в лагере уже не спал — настало время утренней молитвы, к которой горцы относились особенно серьёзно.

— Обменять, — было ответом.

— И с чего вы взяли, что за меня что-то дадут?

— Мы знаем, кто ты.

Через время, когда молитвы завершились, к нему вернулся всё тот же воин. Демид научился различать кавказцев — этот был чеченцем или ингушом: светлоглазый, русый, с тонкими губами, едва видными в бороде, и довольно коренастый.

— И пытать будете? — спросил Демид равнодушно.

— Нет.

— Отчего же?

— Ты нужен только для обмена — не для сведений.

— Ну, грех не воспользоваться таким шансом, нет?

— Нам грех — воспользоваться, — горец протянул Демиду чашу согретой только что на костре воды. — Мы следили за тобой. Может ты и сын Воронцова, сейчас от тебя мало толку — лишь пушечное мясо. Отчего ты стремишься умереть?

— А я стремлюсь?

— Только слепой не заметит.

— Как чутки ваши горские сердца, — хохотнул Демид, возвращая чашу.

— Мы умеем смотреть и слушать. Говорят, кто-то разбил тебе сердце.

Демид тут же стал серьёзнее. Он вдруг осознал, как близко они могут подобраться, раз даже сплетни слышат. Или у них есть осведомитель?

Впрочем — какая разница? Демида это уже давно не волновало. Кто проиграет, кто выиграет — разве это важно? Всё равно все окажутся в земле, а принадлежит она одному лишь Богу.

— Её зовут Лиза, — признался Демид вдруг.

Абрек задумался. Потом, улыбнувшись, сказал:

— В горах известно это имя.

— Неужели?

— Многие знали русскую девочку с храбрым сердцем. И я её знал.

Демид задумался — не могло же быть так, что именно этот горец знал его Лизу?