Книга Любовь Советского Союза, страница 72 – Сергей Снежкин

Наконец побелевший Костецкий медленно встал со своего стула и вышел из ложи, сопровождаемый военным.

Христофор Федорович Лемм. Ничего, ничего, вы добрая девушка, а вот кто-то к вам идет. Прощайте, вы очень добрая девушка.

Галина вышла со сцены, бросилась к своему гримерному столику, на мгновение нагнулась перед зеркалом, проверяя прическу, повернулась к костюмерше.

— Давай! – протянула она руку за шалью.

Костюмерша прижимала шаль к своей груди, молча глядя на Галину.

— Дай! – повторила Галина и рванула шаль из рук женщины.

Но та не отпускала.

— Что с ней? – Галина повернулась за помощью к ведущему спектакль и вдруг увидела, что за кулисами стояла почти вся труппа, молча смотревшая на нее.

Она увидела свою плачущую гримершу, группу суровых военных в шинелях, на плечах которых еще были следы нерастаявшего снега, и курившего, несмотря на строжайший запрет, Костецкого.

Она все-таки вытащила из помертвевших пальцев костюмерши свою шаль и вышла на сцену.

Лаврецкий. Вы меня не узнаете, а я вас узнал, даром, что уже восемь лет минуло с тех пор, как вас видел в последний раз. Вы были тогда ребенок. Я Лаврецкий. Матушка ваша дома? Можно ее видеть? –

такими словами встретил ее на сцене актер, игравший Лаврецкого.

Галя молчала. Для нее только сейчас начали становиться очевидными страшные детали того, что она увидела за кулисами.

Она молчала. Ничего не понимающий Лаврецкий внимательно смотрел на нее, соображая, чем закрыть паузу.

В зале начали перешептываться и хихикать. Галя озабоченно посмотрела в зал, повернулась и ушла со сцены.

— Что случилось? – спросила она у подошедшего Костецкого. – Что вы на меня так смотрите?

— Толя погиб, – хрипло сказал Костецкий. И почему-то добавил, вслушиваясь в звучание этих слов: – Толя Ковров.

— Вы с ума сошли! – хохотнула Галина и даже отмахнулась рукой, как от неудачной шутки.

Она еще раз хихикнула, удивляясь тому, как люди могут позволить себе такого качества юмор, и пошла на сцену.

Зал гудел, шептал, разговаривал и посмеивался. Выйдя на сцену, Галя посмотрела вниз на человеческий муравейник, который от этого взгляда мгновенно успокоился и затих, чувствуя, что произошло что-то значительное и страшное.

Галина обернулась к партнеру:

— Что я должна говорить?

Лаврецкий беспомощно обернулся к Марфе Тимофеевне и Марье Дмитриевне.

— Что я должна говорить? – крикнула в исступлении Галина. – Мне кто-нибудь скажет здесь… что я должна говорить?

И вдруг, протяжно и хрипло выдохнув, тоненько, по-бабьи завыла, валясь на крашеные доски сценического пола.

— Ворошилов плакал, – рассказывала тетя Наташа, мелко нарезая яйца для оливье, – Каганович плакал, маршал Тимошенко плакал…

— А товарищ Молотов? – прервала ее Татьяна Тимофеевна, вынимая сварившееся мясо из кастрюли.

— Не видела. Врать не буду, – ответила тетя Наталья.

— Народу-то было! – ужаснулась тетя Надежда. – Как из Дома союзов гроб вынесли, так минут сорок пройти не могли, пока милиция в толпе коридор не проделала, – и сыпанула нарезанный лук в кастрюлю с бульоном.

Готовился поминальный стол.

— А кто еще был? – продолжила расспросы Татьяна Тимофеевна.

— Да все, Танечка Тимофеевна. Все! – рассказывала тетя Наташа. – Весь Центральный комитет. Генералитет весь, маршалы все и Верховный совет в полном составе. Все были! – и тетя Наташа заплакала.