Книга Любовь Советского Союза, страница 114 – Сергей Снежкин

— Не уезжай! – икая от рыданий, умоляла Галина. – У тебя Сталинская премия! Ты уже был на войне с японцами! Пускай теперь другие, которые не были, на войну поедут! Я к Сталину на прием запишусь… я попрошу. Он не откажет! Он нас любит! Только не уезжай! Не бросай меня одну…

— Что ты говоришь? – улыбнулся счастливый Туманов. – Что же ты такое говоришь? Любимая моя… все будет хорошо. Я вернусь. Съезжу и вернусь. Это же командировка! Редакционное задание. Я же корреспондент. Меня никто воевать не пустит.

— Я там, на площади, говорила, что люблю тебя… – плакала Галина, – а я ведь только сейчас поняла, что люблю тебя! И как поняла, так мне стало… что же это такое? – бессмысленно посмотрела она на толпящихся у вагонов солдат. – Что же это такое? Ну не вся же страна едет воевать! Ведь многие останутся. Так почему же нельзя, чтобы ты остался? – Она повернулась к Туманову и, обняв его за плечи, ждала ответа.

— Я вернусь, – все, что он смог сказать ей.

— Сто сорок третий эшелон бис! По ва-го-о-о-нам! – заорал в жестяной рупор майор железнодорожных войск с безумными глазами.

Потные грузчики с номерными бляхами на белых передниках рысью провезли мимо Туманова и Галины грохочущую багажную тележку с мешками и ящиками. Рядом с тележкой бежал старшина с пачкой накладных в руке.

— Сухой паек для девяносто четвертого стрелкового полка! – кричал он. – Где девяносто четвертый?

Уже бегом, неуклюже от шинельных скаток, болтающихся вещмешков и саперных лопаток, спешила в начало состава запоздавшая стрелковая рота. Впереди роты бежал лейтенант с высоко поднятой в руке палкой, к которой была прибита дощечка с неряшливо написанными цифрами: «127 сп 21 сд», что означало «сто двадцать седьмой стрелковый полк двадцать первой стрелковой дивизии».

Миша выпрыгнул из «дачного» вагона (эшелон был составлен из разномастных вагонов, среди которых были и «теплушки» для перевозки скота, и плацкартные вагоны пригородного сообщения, так называемые «дачные»), подбежал к Туманову и потянул его за руку:

— Вот сейчас все! Отходим!

Эшелон, гремя сцепками, дернулся и медленно поехал. Туманов в последний раз прижал что было сил голову Галины к себе, вдохнул запах ее волос, поцеловал ее заплаканные глаза, щеки, губы… и бросился к своему вагону.

Галина не пошла за уезжавшим поездом. Она стояла там, где ее оставил Туманов. Стояла до тех пор, пока густой черный дым из паровозной трубы не заволок все вокруг.

Она шла по перрону к зданию вокзала. В белом, невероятной красоты французском платье и в белой же широкополой шляпе. Загорелая, заплаканная и очень красивая. И не было в этом суетливом, темно-зеленом человеческом муравейнике мужчины, который бы не остановился и не посмотрел бы на нее. Мимо маршевых батальонов, стрелковых полков, лейтенантов, капитанов, майоров и полковников, следующих на фронт и, может быть, на скорую гибель, – шла женщина, шла красота, шла та самая мирная жизнь, за возвращение к которой они и ехали сражаться.

— Товарищ актриса! Товарищ Коврова! – закричал над ее ухом молоденький, с деревенской мордахой лейтенантик.

Галина от неожиданности вздрогнула и посмотрела вслед ушедшему эшелону.

— Что? – тревожась, спросила она.

— Я на фронт уезжаю! – радостно сообщил лейтенантик. – Напишите, пожалуйста, что-нибудь на память! – и он протянул ей свой командирский планшет и химический карандаш, который тут же предусмотрительно послюнявил.