Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 99 – Галина Калинкина

Официант поставил чёрные, как смоляные, свечи на случай отключения электричества, поменял фужеры.

— Не дурно играет, да? – Дина неуверенно заглянула в лицо Виты. – Кажется, Вагнер… У меня с детства имелись склонности сразу к нескольким искусствам и лишь родительское невнимание их сгубило.

— Это Скрябин, Диночка, А играет недурно, согласна.

— Девочки, а вы видели, по Петровке крестный ход идёт с головой Иоанна Крестителя.

— Диночка, где же ты голову разглядела?

— Ну, несут же икону, Вита. Голова одна…

— Спасителя то икона. Спас Нерукотворный.

— Ну, и нечего фыркать, Мушка. Ну, обозналась.

— Мушка, ты прозрачна как свежезасоленная тарань.

— Вита, умоляю, не упоминай воблы! Рыбьи хвосты из всех авосек торчат. Тошнит… Москва – нынче «мокрый рынок».

— Господи, не на кого взглянуть. Что за физиономии? – Дина возмущалась окружающими. – Те двое у окна какие-то мелкотравчатые, официант мерзостный, гротескный. Вообще, вы заметили, как поменялись лица? Человеческие лица куда-то запропали.

— Диночка, вокруг нас вся декорация гротескная. Мы в полной власти мейерхольдиков, – утверждала Мушка со знанием дела. – Низкопробная театральщина повсюду в обыденности. Я, кстати, сейчас ехала почти в одиночестве в трамвае. Возможно ли представить? На остановке зашли красноармейцы. У них рейд по отлову дезертиров и всех мужчин-пассажиров попросили выйти. Вы знаете, мне жаль выгнанных, но так приятно ехать в полупустом вагоне – забытое ощущение.

— Мушечка, самое острое и самое неконвертируемое чувство – жалость. От жалости девушки чахнут. Я вот сама отдала за извозчика семь тысяч. Виданное ли дело?

— Диночка, ты тоже могла бы проехаться в трамвае, дешевле выйдет.

— Я? В трамвае? Вы хотите, чтобы вагоновожатый сделал аварию? – Дина улыбалась, уверенная в неотразимой силе ямочек на щеках. – Хорошо, что на службу я хожу пешком, совсем рядом. И то, лошади встают.

Девушки рассмеялись, чем привлекли внимание пожилой пары.

— Теперь мало смеются, – заметила Вита, – или смеются хором, по команде.

— Где ты служишь, Диночка? – Мушка искала глазами официанта, голод точил желудок.

— В прекрасной конторе под названием «Ч-р-е-зуптоп».

— Диночка, вряд ли так называется сама контора, – Вита засомневалась, – скорее должность. А что там нужно делать?

— Я не знаю, девочки. Я прихожу, здороваюсь, крашу губы, пью кофе, читаю газету. Дважды в месяц мне выдают деньги. Люди там бегают из кабинета в кабинет, строчат на машинках, вывешивают лозунги, обличают и продёргивают в стенных газетах, делают прочие гадости. Знаете, как утомляет стуканье пишмашинок? «Ундервудов», «Гамондов» и «Ремингтонов». Я выдерживаю не более получаса. Рабочий день начинается в восемь утра. Но так рано я встать не могу. А к опоздавшим там применяют меры. За три минуты опоздания их арестовывают и присуждают принудительные работы. Поэтому я хожу позже, когда сняты кордоны. К полудню я, как правило, высыпаюсь. И вот на службе-то ещё изредка встречаются приличные лица. Там судья подводит статистику, есть инженер в вахтёрах, есть бывший присяжный поверенный, кажется, в сторожах.

Появился официант с блюдом, окутанным паром.

— Пилав со специями. Прошу Вас. Прошу. Прошу. Пирожки будут готовы с минуты на минуту-с.

— Смотри мне, не подсунь пирожки с консервированным мясом, плут.