Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 98 – Галина Калинкина

— Тонечка?!

Девушки опешили, застыли с громкой отдышкой. Первой опомнилась Тоня, едва взглянув на парня с перевязанной головою, подхватила мешок за шпагат и победно потащила к выходу. За угол веранды поворачивал змейкой след гречневых ядрышек.

— Чего тут у вас? – спросил гость.

— Ограбили, – удручённо вздохнула Липа и поплелась к дверям крыльца. Надела цепочку. В щелку подглядела, как за чугунными воротами полисада Мирра грузит мешок на телегу. Вернулась к гостю. Тот облокотился о раму веранды, смотрел на пустой двор, запертый флигель и подмерзающий сад.

— Пойдём ужо покормлю. Голодный, поди…

— Сидор там где-то мой… Мамка Лаврику гостинцы прислала.

Девушки встречались в «Красном петухе» на Кузнецком.

Так задумала Дина, и спорить казалось бесполезным. Мушке не доставало сил противиться. А Вита хоть и опасалась внезапной встречи с Руденским, всё же не собиралась прятаться. В дневной час в ресторане довольно малолюдно, достаточно тихо для неспешного разговора. Слышен закулисный говорок кухни, звон приборов, как гитарный перебор, из-за кадки с пальмой лёгкий наигрыш тапёра. Заняли столик подальше от входа. Дина села лицом к залу, как в царскую ложу – пусть все глядят: кто здесь нынче. Мушка возле неё вполоборота, а Вита – спиною к посетителям. Столик у ближнего окна заняла пожилая пара. У дальнего окна сидели двое мужчин, занятые сугубо деловым разговором и, быть может, по случаю зашедшие в один из вновьоткрытых ресторанов центра города. Официант с красным бантом над карманом куртки и лицом старорежимного полового подобострастно склонился над Диночкой, принимая заказ.

— Стюдень-с?

— Фи, нет!

И хотя с официантом говорили три девушки наперебой, слушал он Дину и отвечал Дине, едва удостаивая отрепетированной улыбкой её компаньонок. Девушки привыкли к неравнодушной реакции окружающих на Дину и теперь подмигивали друг другу и забавлялись очередным доказательством победы подруги над всем мужским родом в лице глупого официанта. Дина отчитывала халдея за несвежую салфетку, скупое меню, пятнышко на фужере, сама же подспудно оглядывала подруг.

Ей показалось, Мушка совершенно исхудала от своих антреприз и в старомодной зеленой кофточке действительно похожа на образ женщины-змеи, в котором выступает на импровизированных площадках. Нос заострился, лицо обветрено. И волосы, прямые и жиденькие, забраны в низкий пук на шее, ей не идёт, нет, не идёт небрежная прилизанность. Бедная, хорошенькая Мушка, её отец, старый профессор, совершенно не способен приловчиться к новому режиму и своей архаичностью тащит в прошлое собственных детей. Вита заметно устала, но при том, нечто новое появилось в её облике. Что-то волнующее, вызывающее ревность к той неожиданной затаённой пленительности. По-другому укладывает волосы, свой золотой дождь, как-то особо, как взрослая, счастливая в себе женщина. И платье из темно-синего грезета, простенькое, но настолько подходит сдержанности и спокойному достоинству Виты, что она представляется особой царственной крови, а не праправнучкой сапожника. Сейчас начнется обычный, беглый разговор их встреч, когда все трое говорят почти одновременно, каждая о своём, но при том умудряются слышать друг друга. Постороннему, непосвящённому в их тройственный союз может показаться, будто девушки эгоцентрически замкнуты на себе. Напротив, они так хорошо друг друга чувствуют, для понимания не требуется долгих толкований – и так происходящее близко и понятно.