Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 101 – Галина Калинкина

— Вы – Талановы – счастливые. Подснежниковым везёт меньше. Нас грозятся уплотнить со дня на день. И ежедневно приходят «уплотнители», разглядывают жилплощадь. То утром ни свет, ни заря, то за полночь. Удобства ищут. Каждый звонок изводит! Невозможно уснуть в собственном доме, терзают контролёры по уплотнению. С контролёром по нашей парадной однажды видела старшего контролёра по дому или по улице, кто их знает. До чего ж несимпатичный тип! Пустоглазый. Бывают такие лица, линялые. За ним последнее слово. Квартиру совсем не отбирают, поскольку папа служит в госпитале. Не то бы выселили в подвал, как Чуковых, наплевав, на болезнь почек у их столетней бабушки и сырое помещение. Но и оставаться не радостно. Говорят, приголубишь «уплотнителей», а они хозяев потом выживают.

— А как у тебя в театре, Мушечка? – Вита улыбалась открыто и ласково.

— Ха. В театре. В театре у меня бенефис, масса прекрасных ролей. Например, хожу лаять собакой. А вот из последних – душа аборта, насморк, комод, затяжной чих.

— Чих, Мушечка?! – Дина решила, её разыгрывают.

— Чих, Дина, затяжной, – Вита всерьёз взялась растолковывать за подругу. – Затяжной чих сыграть непросто, совсем непросто. Ведь надо понять, от чего он возник, почему продолжается, кто чихает, кто слышит чихающего…

— Вита, я не воспитанница сиротского приюта, меня утешать не надо. И должно быть, у тебя неплохо выходит с детьми?

— Очень сложно. У меня мальчики. Целая спальня беспризорных мальчиков от четырех до десяти лет. Несмеянов – наш дир – не поддаётся новым правилам, держит раздельные классы и спальни… без слияния мальчиков и девочек. Опасается экспериментировать, даже по разнарядке.

— Вот и моя бедная Виточка посвятила свою жизнь служению страждущим, – с некоторой брезгливостью в голосе откликнулась Дина. – Целая спальня дефективных. Это Скрябин, Виточка?

— Нет, это Сабанеев, прелюдия, десятый опус. Недурственный здесь тапёр. И вовсе я не бедная. И почему дефективных? Возле душ детских греешься. Мир чистый, девственный. В свои смены читаю им на ночь сказки Чарской, Гаршина, рассказы Бахметевой о земной жизни Христа. Чудесно слушают. И спрашивают, почему не дежуришь каждый день? Смешные. А как тяжко глаза их, вопрошающие, видеть: за что? С Бьянкой Романовной третьего дня прямо в классе обморок случился. Едва откачали. У нас там есть кружок художественной ковки и лозоплетение есть, и слесарные мастерские. Ремеслу учат. Но моим малышам не по силам, им придумали конкурс рисунка. Дали две темы: «Божий мир» и «Европейская война». А ещё вырезаю с малышнёй бумажный театр: лебедей, шутов, Полкана, Кощея, богатырей. Видели бы вы, как они воодушевились.

— Кощея? А помните, моего поклонника-юрисконсульта? Худющего такого, Кощеем звали… Последнее время всюду попадался мне на глаза. Устроился чтецом на паточную фабрику, службой удовлетворён. И вот узнаю: убит! Вёз ночью повозку с дровами. Теперь совершенно невозможно что-то доставлять днём. Соседи стали зверски ревнивы. Про нас так и говорят, снова буржуям Талановым мешок рису поволокли. Чтец ночью напоролся на морфиниста-матроса и тот его пристрелил. Просто так. Застрелил. Вероятно, сам же напугавшись, что ему там, акефалу, ночью померещилось… И власть судила по справедливости: матроса на гауптвахту на десять суток, дрова вернуть убиённому. Мне мамаша юрисконсульта пересказывала. Совершенно бесцветная женщина, не представляю, как такая могла бы стать моей свекровью.