Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 103 – Галина Калинкина

— Тот самый? Из твоих снов о мальчике с вокзала? – Дина хитро подмигнула Мушке. – Тот самый, из Политехнического. Поняла, Милица?

— А я и так знала, – Мушка зарумянилась. – Такому лицу доверять можно.

— Да какое же лицо? Самое обыкновенное. Только рост выдающийся, – Дина нахмурилась. – Похоже от меня одной скрывали.

— Высветленное лицо. И у друга его такое же.

— Постой, постой, с тобой ещё разберёмся. И что же в нём, Вита, замечательного? И как ты вообще решилась, Вот так, с ходу?

— Знаете ведь, как я жила, оставшись одна? В странном отупении, очерствелости. И он понял мою отстранённость. Оказалось, мне нужно рассказать про ужасы, что мы пережили, кому-то, кто их не видел, кому-то далёкому. Будто ему в ладони переложила боль свою. А он ладоней не развёл, не упустил – принял. У него удивительный дар понимания. Он весь ладно скроен: от цельности души до красивой головы и рук, тока умных синих глаз. Он своим присутствием рядом дал мне что-то, чего я до него не знала. Я, девочки, полна сейчас густой светлой радости.

— Так значит, ты влюблена. Так поэтично говорят влюблённые, – Дина задумчиво глядела на подругу, ища новые черты и приметы того падения, какое так знакомо ей самой, но не открыло в ней счастья.

— О, нет. Он брат мне, большая белая птица.

— А кто такой Найдёныш? Ребенок из приюта? – любопытствовала Мушка.

— Нет, нет! Вы бы видели те чёрные глаза, тугие косы, алый рот, смешливый нрав и совершенное отсутствие грамотности. Липа полна уверенности, что церковные книги и житейские хитрости решат её жизнь. Логофет просил приютить девочку-подростка из погорельцев.

— А что же он сам?

— Как говорят мои воспитанники, пузырится. Вениамин Александрович очень зол. Изредка навещает меня в Воспитательном доме, провожает до слободки. Я виновата перед ним.

— Виновата? Ты перед ним? – Мушка едва не поперхнулась надкусанным пирожком.

— Да, да. Я вовремя не устранила его внимания к себе. Тогда у Лохвицких подмечала, но мне всё равно было. Я не держу зла, да и за что. Но мы чужие. И диспуты, и речи, и все его поступки, и трусливые драки со старушками, что бросаются на него в последнем замахе, как на антихриста, всё в нём отвращает меня. В нём воплотилось чуждое, невыносимое для меня, органически отторгаемое. Жаль не открылось не сразу. Руденский – антитеза. Он слаб, неискренен и развращён. Едва стал приближаться ко мне, не просто водить знакомство, а именно приближаться «не просто», вот тогда я отчётливо поняла, как он гибелен, как растлён, как не нужен мне. И он чувствует, когда во мне с его приближением, поднимается волна отвращения. Отступает на полшага. Я-то его прощаю. Простит ли он мне?

— Тебе прощать, никак не возьму в толк?

— Нелюбовь, Мушечка. Нелюбовь и отвращение. Я бежала от Лохвицких не из-за старого бонвиана, хватающего девушек в заплёванных парадных. Я бежала от умного, хищного вожделения Руденского.

— А ты представляла его голым?

— Дина, мне даже не приходило в голову. Я говорю о другом отвращении.

— А я сейчас представила. Вот будто он стоит на сцене с воздетыми руками и поёт: «паки и паки», а сам голый.

Мушка прыснула в кулак. Вита опустила взгляд на скатерть, пытаясь скрыть недовольство.

— Есть все-таки в нём неудовлетворённая потребность к интимности.