Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 337 – Галина Калинкина

— Это за что же?

— За правду. А чего они жулят?!

— Ты плавать-то умеешь?

— Там мелко.

— Страшно было?

— Страшно. Но гроб на столе страшнее.

Сельцо во тьме ночи рассеялось безжизненными остывающими домиками вкруг озера – не соберёшь воедино до рассвета. У Коновых в пятистенке, наоборот, вспыхнули все окна, хозяева гостей принимают, за стол усаживают. На столе пшеница с мёдом в помин души Раба Божьего – Дара. А в доме напротив – на столе челн плывёт в мареве свечном, и дьячок бубнит: «Помяни, Господи душу, рабы Своя – Иулиты. Ходящии в законе Господни всем сердцем взыщут Его. Научи мя оправданиям Твоим. И законом Твоим помилуй мя. Яко заповедям Твоим веровах паче тысящь злата и серебра. Во веки не забуду оправдании Твоих, яко в них живил мя еси…»

Толик на крыльце коновском встал, упирается, не заходит.

— Чего ты?

— А что за бикфордов шнур, братец?

— Ты где слыхал такое?

— Там на тракте два мужика шли, хоронилися… Я в кусток присел со страху. А они про шнур бикфордов и церкву…

Андрей с крыльца втолкнул мальчонку за плечики на свет горницы. На порожке сеней Толика подхватила Вита. А Конов и Лантратов со всех ног бросились по тракту к церкви, во второй раз за вечер внезапно исчезая во тьме. Нету людям покою. Лишь челн на столе плывёт.

Утром глядела Улита на восток, на восход.

В головах крест-голубец восьмиконечный.

В ногах кто-то мать-и-мачеху положил, первый цветок.

Прежде чем из дому покойницу выносить, ульи все летком отвернули в противную сторону. Несли по петляющей дороге. По пути люд деревенский под ноги еловые ветки кидал. Плыла Улита в челне до кладбища за околицей, оставляя за собой вихлый зелёный след.

Солнце на лето, а ветер – на зиму. День студён выдался, знобен. Лица холодит, руки, да и сердца не греет. Клиросные с иконой топчутся, зябнут на ветру. Пономарь с кадилом едва управляется. Священник затянул «Глубиною мудрости человеколюбно вся строяй…». Литию пели, тропари. Стройно, слаженно, до души доставая.

«Не оставь меня до конца».

Народу не мало набралось: родня дальняя – Лахтины, а кто не родня, соседи – Лахтины, а кто не в соседях – так в однофамильцах – Лахтины; весь левый край села собрался.

«Открой очи мои».

Улиту тут и за свою почитали, и одновременно в уме за городскую держали. И скорбевшие землицу пухлую кладбищенскую месили, и любопытствующих сполна набежало. Всякого народу по горстке.

«Не скрой от меня заповедей твоих».

Без плача не обошлось, но рыдать громко и горестно, с завыванием и вопленицами некому: мала семья из двоих-то. Настоятель завёл: «Со святыми покой, Христе, душу рабы Твой, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная». И ектинья прошла, и отпуст, и поклоны положили в помин души. По двое подходили слева от гробу, ко кресту прикладывались и покойницу целовали в венчик на лбу. Удалялись парами, не задерживая, следующим двоим уступая место. И каждый с прощением подходил:

Прости мя, Улита, Христа ради.

А тебя Бог простит.

Ежели поимеешь дерзновение ко Господу явитися,

помолись о мне грешнем.

И разрешительную молитву зачли и грамотку покойнице вручили. Всё как положено уставом и памятью людскою. Спеленатую лентой белой по груди, бёдрам, коленям, завалили тяжести неподъёмной, непрогретой землёй.