Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 336 – Галина Калинкина

Трое взрослых не разбудив, кажется, задремавшую вновь караульщицу, поторопились из горницы, в сенях заговорив в полный голос.

На дворе Андрей Конов допытывался у своего Климки и двоих его сверстников, куда делся приезжий оголец. Ему сбивчиво отвечали, наперебой размахивая руками. Когда взрослые услышали слово: Лебединое, Андрей крикнул «напереймы» и бросился в темноту, за ним Лавр, Липа, мальчишки один за другим. Вита, внезапно оставшись одна, озиралась на огоньки коновского дома, на маячившие свечным огнём окна дома Лахтиных. Осталась ждать на дворе; ребёнок может вернуться на место, откуда ушёл – кто же встретит? Через четверть часа искавшие наткнулись-таки на пропавшего. Толик, в мокрой насквозь одежде, брёл в полной темноте и вышел к пасеке. Андрей забрал в свой дом ребят и учинил им допрос да наставление за дело, что хоть и сошлось на добре, а могло бы горем закончиться. В Улитином доме, в проходной комнате, соседней с той, куда вернулся дьячок читать, устроили своё дознание. Толика переодевали, вертели, рассматривали, искали подтверждения, что с ним и вправду ничего не случилось. Проснувшаяся Мавра Иванна, как купчиха или посадница, безмятежно восседала на лавке и с любопытством через дверной проём следила за суетой. Не выдержала, перебралась в проходную.

— Что за кулемесица? Хлюпец-то искупатый. В куфайку мою его телешом заверните-тко. Пиглявый он у вас, лопатки вон выглядают.

Допытывались, что случилось, как от дома ушёл, как один остался, как вернуться сумел. До озера недалеко, но ведь место незнакомое и ночь. Толик виновато голову опустил, насупился и не откликался.

— Лысанькой, как стрыгун.

В сухой одежде усадили «героя» на койник в углу. В дом, кашлянув у порога, вошёл Андрей с сыном.

— Вы уж простите. Вот что мой-то рассказывает. Играли они сперва в жут с верёвками. Ваш-то шустрый, выигрывал. Наши осерчали. Они давай друг другу подыгрывать. Тогда он осерчал. Не сдаётся.

— Огурный… Чем себя выставляет?

— Ты помалкивай, дерзец, когда отец говорит. Да, упорный парнишек у вас. Наши-то дурни решили городского проучить. На озеро позвали. Хошь я и не дозволяю поздно со двора уходить. Не те времена.

— А чё? Мы до озера токмо. Оборота искать. Оборот ночью в кота двухвостого делается.

— Никакого оборота нету тама. Вот дурни. Повели мальца вашего на озеро. Сами же там чего-то испужались и врассыпную. А паренька бросили.

— Он сам замеженился…

— Сам? А ты и рад. Вот, винись теперя перед ним, винись.

— Да чего я… Он сам…

— Винись, Климка, говорю.

Лавр вступился за Клима, обнимая дрожащего Толика.

— Да чего там. Разобрались и ладно. Так, брат Анатолий?

— Ттак… Не сержусь я.

— Гляди-ка, задобный какой.

— Мальчишка-то у вас не робкого десятка. Вишь, не испужался, вымок тока. Мал годами, а унюхал сторонку. Ну, что же, идёмте в дом. Жена повечерять собрала. Баушка, давай и тебя отведу.

— Идите, идите. Мы тут с бессонницей поворкуем. Ох, лихо моё тошно…

— Сменить бы дьяка надо, – засомневался Лавр, – Почитать.

— Сменим. Вот подкрепитесь с дороги-то, и сменим. Хошь ты, хошь я. Возвернёмся к тётке Улите, беспременно.

Когда пошли в соседнюю избу чай пить, Лавр, позади всех шедший, снова приобнял Толика:

— Как же ты так-то, братец?

— Врёт он.

— Кто?

— Климка ихний. Говорит, погляди-ка, погляди-ка, нет ли там под мостками оборота. Ну, я зашёл на мостки, а он и толкнул меня в воду. И ну бежать.