Онлайн книга «Лист лавровый в пищу не употребляется…»
|
А Дарка-то теперича во второй раз к Богу пошёл, коли девятый день нынче. Анделы его под ручку водють то в рай, то в ад. Ходи да выглядай. Потом по мытарствам пойдёть, как по ступенькам. А уж Улите догонять сынка-то. Бознать, вместе окажутся, в одном наделе? Ничего-ничего, что при покойнице про всякое такое балакаем. Ей и послушать антиресно, и вас повидать как хорошо-то, как хорошо. Ох, лихо моё тошно… Ноги передвигать трудно, да ходила к суседушке кажный день, вособину как слегла ёна. Андрейка сведёт меня через двор, а сам на пчельник. Мы уж и пчелиной огнёвкой, сердешную, пользовали, и пергой, и читали над ней. Да с Богом не поспоришь. Вот втямилось мне, перед кончиной ёной воды стакан в головах поставить. Дьяку, должно, не ндравится. Да у нас завсегда так делали, бабушка моя и ёная бабушка то ж ставили, чтоб душа напоследок перед отлётом полоскалась. А как закрыли оци, так обмыли упокойницу, обрядили. Саваном гроб выстелили. Одели в рубаху, рукава из бумажной рединки, навершник холщовыий, праздничныий, повойник и венчик. На ноги нагавицы мягкие натянули и калиги. Сперва, казалось, не по размеру, мала будто обувка. Но так завсегда быват, капризничает упокойничек. А ежели к нему с подходцем, с уважением и попросить ласково, уступит. Лестовку новую дали. В левую руку взяла. Вот ёна этамой уряженной и встречат гостей. Нынче всюду наспех умирають-то. Хто в ямине выгребной, хто в болотине, хто на огне. Не по-Божески. Ну, будет вам тут со мной старовать. Идите. Тамо-тка Андрейка звал вас Христовы онучки исть, да с мёдом. А я суседку без вас покараулю. Бессонница-старуха у меня, болесть. Ох, лихо моё тошно… Старушка умолкла, будто задремала. Лаврик с Витой, как сидели, так и остались сидеть, словно совсем окоченевшие от холода. Ландыш вспоминала, какой день сегодня, понедельник ли, вторник, и какому святому молиться надо. Небесным силам – в понедельник молятся, Предтече – во вторник, Пресвятой Деве – в среду, в четверг – апостолам и святителю Николе, епископу Мирликийскому, заслонившему в храме многих иных святых и мучеников, в пятницу – Кресту Господню, всем святым – в субботу. Какой же нынче день? Впрочем, за окном разлита ночь. Спросить бы у Лаврика, но он всё молчит, всё смотрит мимо покойницы, выше кимарящей бабушки Мавры, упираясь взглядом в стык между стеной и потолком. И здесь ли он, в избе ли? Или на руках у кормилицы своей засыпает, убаюканный? У Лавра и вправду возникло ощущение попадания на свое место. Вторая утрата дома. Скорбный праздник обретения. Поди ж ты, не видел Улиты почти семь лет. А как рассорился с Даром, так думал, теперь наверняка не увидит. Нет, не потерял. Обрёл. Вместе они: и мама, и отец, и брат молочный, и кормилица. Все родные его вместе встали рядышком. Московские обстоятельства, долги да случаи привели в дальнее село, где думал он зимовать. И, выходит, оказался тут в урочный час, в последний. И всего-то успел сказать над нею: не привёз я сына тебе. Ты дорога мне. Я люблю тебя. Прости меня. Прощаю тебя. До встречи Там. Тишину звенящую, какая встала над гробом после рассказа Мавры Ивановны, прервала Липа, свистящим шёпотом из дверей горницы вызывая в сени. Голосить Липа не смела, но лицо её, даже в полутьме показавшееся зелёного цвета, кричало громче сдавленного голоса: Толика нет. |