Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 340 – Галина Калинкина

— Нет баушки, так купил бы, есть баушка, так убил бы, – Андрейка и сам смеялся, едва ли не на себе вынося старушку, еле ноги передвигающую, и бабка Мавра ему вторила хитреньким девчачьим смешком.

— Уснул, чё ли? – справлялась о Толике беспокойная Липа. – А то ведь вчерась притворился, будто спит. А сам под одеялкой и давай реветь. Кинулась, чаво, чаво, горлышко или в грудях больно? Или, говорю, дяденьку сваво вспомнил? Так ён одеялку откинул и так близко взглянул на меня, аж, до сердцу достал. Я, говорит, и не забывал об нём и не забуду. Во как, и детская-то чистая душа мается.

Следующие дни Лавр и Вита на дальнем огороде сажали картошку. Ежели зимовать, не имея возможности возвращаться по московским обстоятельствам, то и самим картоха приходится. Ежели уезжать, то соседям благодеяние. Не бросать же и вроде как долг исполнили, надобу Улитину. Лавр припоминал, как сажали картофель на хуторе в Айзпуте, а Вита видела впервые. Юноша перетаскивал полные вёдра с места на место вдоль межи. Шёл впереди по борозде, выкапывал лунку, Вита старательно и ловко выкладывала проросшие корнеплоды отростками вверх. Лавр забрасывал клубни землицей и раскапывал следующую лунку. Ветер утёк с поля, сдавшись под жаром зноя. Работать было радостно и не трудно, казалось, сразу всё получалось, как надо, будто сызмальства в крестьянах ходили. Вита, раскрасневшаяся и подгоняющая Лавра, скинула кофту с длинным рукавом. В белой, с прожелтью, сорочке осталась. Косыночка узкая, девчачьи сбилась на затылок, косы пшеничные внизу в одну связаны, так Липа надоумила. Ничего греховного в человеческом теле, в обнажённой коже под солнцем, в работающей плоти – ничего. И даже немного смешны первые минуты смущения Лавра, тут же стянувшего через голову косоворотку. И какое же есть упоение в простом труде, без выдуманных собраний и митингов, без фальшивых повесток дня и ложных резолюций. Упоение благодатию первозданного мира: бушующим солнцем, сферой двухмирного неба, запахом живой земли и пыльной картошки.

В полдень сосед Андрей наведался взглянуть на Улитин надел, не требуется ли подмога. Сидят двое городских на корточках, чудные. Уселися посреди огорода, у ног вёдра перевёрнуты и картошка рассыпана. И парень девушке ладонь целует, в пыльной картофельной пыли ладонь. Чудные. Смутились оба, завидев соседа, и давай, смеясь, собирать убежавшие клубни. Андрей похвалил городских и в обратный путь развернулся. Споро у них идёт, к сумеркам закончат. Чудные. Вот вроде свои же – старой веры, а всё как-то по-иному у городских, не так строго, что ли. Семья, не семья, не поймёшь. Чудные-то, чудные, а люди хорошие, верные. И не смог сказать, чего приходил. Съезжать им надо, в дорогу трогаться. Домой али куда дальше от дома. Донёс кто-то уполномоченным про москвичей в лахтинском доме. Интересовались у Андрея конторские, с кем на пожар прибежал, с кем спина к спине дрался. А за столом комиссии сидели, лыбились те двое, сельских, что на пожаре ночью застал. Да вот по всем разбирательствам выходит, поджигатели не они, а клонят, будто из пришлых кто. Едва сдержал возмущение, да, поостерёгся, смекнул: не к месту, не ищут тут правды. Уполномоченные ищутподставного виноватого. И не скрывают: как по ним, так и сгорела бы церва – не велика беда. Из лахтинских гостей проще виновников сделать, они в ночь пожара объявились и в их защиту никто не встанет: чужие. Нет, ехать москвичам надо, ехать.