Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 341 – Галина Калинкина

И ведь тут в округе не тихо, не благостно с самой зимы. То из Спас-Клепиков, то из Касимова слышишь холодящие кожу на макушке новости. Бьют советские и комитетские по верующим да по духовенству. К примеру, в одном селе попадью за границы волости отправили, детей мал мала меньше с попом оставили. Что за измывательство? Или вот: назначили дьяку в суточный срок сдать контрольную меру пеньки и шерсти. Откуда у дьяка шерсть? Не сдал в сутки – в кутузку. В Шевелёво, сказывают, пришли к попу ночью, крест с шеи сняли и ушли. На следующую ночь пришли икону из красного угла вынули и ушли. На третью ночь пришли, а поп мёртвый. В Кабылинке попа местного из дома выселили без обвинений вовсе. И дом забрали, и в сарай с семьёй заселиться не дозволили. И весь скарб изъяли: и зеркало травлёное, и половую щётку, и купель, и таз, где полуда сошла, и мороженое бельё с верёвки. В Деево семье староверов, где дети старшие в псаломщиках, дали три дня на выплату налога в тридцать пудов семенного материала. Семья продала корову, купила семян, сдала в срок. Им следующим днём выставили гарцевый сбор за мельницу. Пошли по родне побираться – собрали. Выплатили. Так сельсовет обязал за ночь остатки прошлогодней картошки в город сдать. Повезли, под угрозой выселения-то куда денешься. Ночью в городе никто на заготпункте картошку не принял. Братья-псаломщики к утру обратно с той картошкой на телеге вернулись. Сельсоветчики их заново погнали. Так три дня гоняли по жаре. В городе своя неразбериха была, не принимали. Картошка тряслась и прела. Пока Совет не арестовал братьев и в городской домзак не отправил за неподчинение решениям власти и вредительство: подгнил овощ. С самой зимы гонения пошли и остановки не видать. Ну как такой жистью пугать гостей городских? Им и так досталось: похороны «праздновать». Нет, ехать москвичам отсюда надо, ехать.

Лавр смущённым ходил, как в горе можно быть счастливым – а был ведь. У Виты лицо подвенечное, подсвеченное изнутри, как яблоко розовым под белою кожурою светится. Близость счастья и насущные дела отвлекали Виту от мыслей о горьких событиях приезда. Но не отступало беспокойство за Толика, болевшего который день – не выходит у них, взрослых, за ребёнком должного догляда: то пропадёт, то едва не утонет, то заболеет. И приласкать не умеют, разве что Липа, да и та сдержанно, пряча ласку по староверской привычке и не целуя лишний раз.

А внезапный провальный страх за вещи вышел нелепицей, никакой пропажи вовсе не случилось. Оказалось, Лаврик в час рассветный, час между пожаром и похоронами, вместе с соседом и настоятелем снёс тайный их груз в укромное место. Липа пыталась расспросить, как же, раз она не видала, что же ей не сказали… Лаврик ласково-ласково взглянул на Найдёныша: «А тебе, Липочка, и не надо того. И не пойму про что спрашиваешь. Не было никакого особого груза. Не было». Липа и осеклась. И вопросов больше не задавала, как не задавала и Вита, зная, вот теперь их миссия исчерпана. Сделано дело. Окончено. И Животворный Крест Господень с девятью частями мощей святых угодников, и ковчежец со святыми частицами в воскомастихе и антиминс льняной с зашитыми в уголок частицами святых мощей упрятаны так надёжно, что память трёх прятавших забудет про схрон до времени. А подробнее и произносить нельзя: что там ещё укрыто. Пусть молчит память. Развернётся, как время придёт, и то, если живы те трое останутся. Если же теперь в слободской Алексеевский храм придут нелюди в кожаном, то им отдадут всё ими возжеланное: золотые лжицы, серебряные оклады, парчу и бархат. Пускай заглотят. Пускай насытятся.