Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 315 – Галина Калинкина

— Понимаю.

— Нет, Мушечка, вряд ли понимаешь. Да и я полностью не понимаю.

— Что ты шепчешь? Я едва слышу.

— Ты задумайся: трудно быть всегда готовым к поступку. К выходке какой, к проделке, к демаршу, к хулиганству и готовиться не надо. К большому поступку – как к подвигу – невозможно ведь подготовиться. А у него как-то выходит быть в постоянной готовности.

— Ты не можешь помочь подвигу, какой вершит другой.

— Верно, его стезя.

— Не сберечься ему.

— А он и сам не бережётся. Всё о нас с Липой печётся. А ведь таким, как он, трудно живётся.

— Каким?

— Правильным. Рослым. Их всюду замечают. Пальцем тычут: не как все. Раздражают.

— И ты такой уродилась: знаешь, как правильно. И душою сильна.

— Никому без урока от судьбы не остаться. Для взыскательной души урок может быть даже более страшным, чем для легковесной.

— Нет-нет, о страшном говорить я отказываюсь. Мне кажется, я пока в Ветхом Завете, а Костик уже в Новом. Внутри меня борьба идёт.

— Так внутри человека и есть: два мира, два царства.

— И Страшный суд внутри?

— Будет. Не увильнём.

— Я на меже.

— Ну, ты-то. Не верю. Дина и та выбрала сторону. Ты-то!

— А что я? Театр… И вся жизнь до Костика – сплошной кардебалет. Не могу вспоминать. Стыдно.

— Как у тебя с Леонтием Петровичем? Налаживается?

— Не люблю медицины. И терпеть не могу докторов, за исключением папы. Слышишь, дождик шлёпает в окно, как неуверенный младенец босыми ножками?

— Пойти, проверить мальчика.

После кабинетной тиши, где мирно посапывал Толик, на крылечке показалось шумно и беспокойно. Дожди даны и даримы. Вита куталась в крупной вязки шаль, ёжилась и до рези в глазах вглядывалась в тени изгороди: не идёт ли. Но никто не шёл. Фонари в тупике снова не горели. Неосвещённый, пустовавший флигель под завесой дождя казался приземистым игрушечным домишкой рядом с Большим домом. Бочка под жестяной трубой переполнилась, вода из неё, пузырясь и хлюпая, хлестала на отмостку и шла широким ручьём на открытую лужайку палисада, где косил траву спорый колкий дождичек. Деревья и кустарник осыпались крупными бусинами дождя. А на небе ни просвета, ни щелочки, одна чёрная, слабо натянутая от края до края, провисающая парусина. И через весь этот шорох, шуршание и хлюпанье наползает жуткая надмирная глухота. Глухота неизвестности.

Вернувшись в тепло комнат, Вита застала Мушку спящей. Укрыла одеялом, как только что, заботливо и ласково, укрывала дитя на кожаном диване кабинета. И теперь, без дел в руках, без необходимости держать себя перед Костиком или вести разговоры с подругой, вдруг ощутила пустоту и звенящую зуммером тревогу. Ноги сделались слоновьими, заныли в икрах. Когда наступает время бездействия, человек невольно склоняется перед Святителем. Бессильные просят сил у Силы: обрати взгляд на души Твоя.

Сперва стояла на коленях перед образом Нерукотворного Спаса, просила не оставить без призрения раба Божьего Лавра во царствии Сим. Рассеивалась вниманием, отвлекалась мыслями от лика. Стыдилась, возвращалась обратно, просила прощения за рассеянность. Но вновь вспоминался Лаврик на переполненном вокзале, встревоженные глазёнки, тонкая шея, не сдающаяся гордая посадка головы. Лаврик – у Политехнического, удивлённым лицом повернувшийся к ней, не верящий встрече. Лаврик – увозящий от Логофета, тёплым взглядом утешающий: ничего не бойся со мной, всё будет хорошо. Лаврик – счастливо уставший, совершенно не имевшей гордыни, за одну поворотную ночь решивший, казалось, неразрешимую задачу.