Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 313 – Галина Калинкина

Вита с Мушкой перебрались в спальню, оставив дверь приоткрытой, чтобы слышать звуки из кабинета. Кабинет молчал, но еле-еле доносился звон посуды из кухни; Липа разбирала стол. Потом и кухня стихла. Мушка залезла с ногами на постель, укуталась выданной ажурной шалью. Вита присела на край кровати и свою шаль держала в руках, забыв, зачем взяла её.

— Раньше вы с Диночкой говорили, что у меня дар переживаний. Сегодня я тоже самое могу адресовать тебе. Твоё бледное лицо заставило и меня разволноваться и устроить Костику некрасивую сцену. Лучше бы я ничего не знала. Померещилось, что убьют его. С чего глупости в ту минуту пришли в голову, не объясню даже.

— Ты тоже считаешь, что минуты незнания – это счастье?

— Тебе изрядно идёт бледность. Ты необыкновенна притягательна, хоть и утомлена. Но зачем чёрное платье? В тебе как будто дух страдания. Ах, как хороша шея и поворот головы, как прекрасны твои локоны и линия скул. Люблю твой профиль. Я бы непременно рисовала твой портрет, не будь здесь так темно.

— А у тебя, художница, нет никаких предчувствий этой ночью? Липа всегда пребывает в бодрости духа. Неужто одна я так мнительна…

— Не знаю. Я наблюдала сборы Костика: перед выходом он прибрал в карманы куртки фонарик, верёвку, спички. Но я не придала значения. Его фонарь нам пригодился по пути. Дорог действительно нет. Который час подряд льёт… Что же ты такая мрачная?

— Если можешь, отвлеки меня доброй вестью.

— А вот тебе и добрая весть. Я ведь в храм ходила к о. Антонию. Теперь даже немного дуюсь на него, что не доведено моё дело до конца. Глупо, да? Человек в застенке, а я на него в претензии. Вот выпустят его и продолжим. Остановились в преддверии окончательного. Конечно, не он мой должник, а я его.

— Выпустят? Мушка, о. Антоний расстрелян!

— Да как же мне Костик не сказал?! И Прасковья Пална.

— Да знает ли она?

— Когда же?!

— Днями.

— А наверняка известно?

— Один человек рассказал. Правда, он душевнобольной.

— Да за что же?!

— Разве я найду ответ?

— Милая. Милая моя. Вот как же жить? Только я стала утверждаться в вере. Встретила священника, глазам которого можно доверять. Это ведь так важно, доверять глазам. Я и Костика через глаза полюбила. Таких глаз ни у кого не видела: детскость, романтизм, флибустьерство и врождённое благородство. Ты знаешь, а в рисунке он гораздо способней меня. Берёт простой карандаш или уголь и легко рисует исторические сценки из готики или Ренессанса, создаёт любой реквизит: оружие, доспехи, головные уборы, костюмы с чёткой принадлежностью к эпохе… Что же я говорю?.. Нет, горло сжимается от подобных известий. А мальчик знает?

— Ему пока не сказали. Да и сами не утвердились. Вот узнаем наверняка, тогда уж. Ты расскажи, исповедовалась? Причастилась?

— Исповедовалась. А до причастия не дошла. Две службы отстояла, но до литургии. Пели что-то очень красивое, чему радуются реки и горы. Иерей говорил со мной долго. Он давал мне часы вслух читать, да я такая неверная чтица. Ударения всё не там ставила. Поправит легонько и дальше слушает. А потом растолкует непонятное место. До сих пор каждое его слово помню и в памяти крест мировый на лбу.

— Всегда одно и то же: когда уходит человек, ты укоряешься, как мало уделял ему внимания, как недооценивал, как плохо умел любить. А ведь не виноваты люди, это ведь во мне на них любви и времени не хватило. Но безвозвратного не поправить. Он ушёл.