Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 235 – Галина Калинкина

В четвёртый вагон от головы, объяснившись с пожилым проводником, молодой человек в бушлате и девушка в неприметном пальто вошли, когда вагон наполовину заполнился. Проводник отворил дверь лишь с одной открытой площадки и пропускал строго по билетам. Однако ближе к отправлению стало понятно, что вместо положенных тридцати пассажиров в первый класс набилось раза в два больше и у всех билеты верны, только кое на каких местах задвоились. Девушка и парень расположились у окна напротив друг друга. Мягкие сиденья напротив их отсека заняли пятеро: чинные старухи-сёстры и то ли их племянник, то ли внук с клеткой в руках, да пожилая крестьянская пара. С высокой клетки то и дело сползала чёрная материя, под какой притих и пришибленно косил в проход белый попугай. Всё внимание окружающих уходило на диковинную птицу. В духоте и сутолоке помимо удобных сидений, вспоротых и засаленных нынче, ничто не напоминало больше о первоклассности и комфортности вагона. Юноша и девушка не подавали вида, что знакомы, да старух не обмишуришь. Те обменялись понимающими взглядами, покивали друг другу головами: сведёнки. И тут же забыли о паре, отсюда ждать беды не приходится. Из прохода же неслись истошные возгласы спорящих о местах. Юноша пристроил два баула, тощий и потолще, среди многочисленных мешков и мешочков старух, чтоб на виду не торчали. Девушка вцепилась в ридикюльчик на коленях. Всему её виду, рабфаковки в обвислой тужурке и юбке до щиколоток, впервые едущей железной дорогой, не соответствовал дорогой вишнёвый ридикюль с плетёной кожаной ручкой. Но рядом некому подметить такую неувязку. Юноша рывком поднял нижнюю часть окна наверх и в узкую форточку сразу хлынули гомон и запахи перрона. Девушка подняла ладонь, робко махнула кому-то в толпе. На знак отозвалась стоящая метрах в двух от окна женщина в топорщившемся от узости синем пальто и шапке-ток. Несмотря на стильность наряда по подвижности фигуры и корзинкам, продетым через руку, в ней угадывалась тёртая баба, прачка или подённая прислуга, расфуфыренная по случаю. Баба с кошёлками полукивнула пассажирке и тотчас сошла с места, подхваченная немилосердной толпой. Тому же знаку из окна отозвался тщедушный мужчина с чемоданчиком на одной защёлке, с какими обычно в баню ходят. Он, напротив, не отошёл, а придвинулся ближе, даже взмахнул в ответ.

Девушка опустила глаза, отвернулась, с испугом взглянула в лицо спутника. Юноша, уловив её тревогу, отыскал среди спешащих, снующих, толкающихся на перроне одну неподвижную фигуру. Сперва свёл брови и вспыхнул румянцем, но окинув взглядом гражданина с «банным чемоданчиком», просветлел лицом и ответил на тревогу девушки взглядом, говорившим что-то вроде «не стоит беспокойства».

Гражданин не отрывал взгляда от девушки в белом платочке. Красивые лица, поражающие мерой и гармонией черт, запоминаются отчётливей обыкновенных. О, сколько та красавица и её отец, то ли страховщик, то ли присяжный поверенный, обвиняли его в смерти своей болонки! Собачку звали Ди-Ди, а хозяйку Ли-Ли, кажется, или наоборот.

Дина сразу узнала ветеринара. Сизый, туго обтянутый кожей, череп, истощённость, жалобный взгляд не изменили его внешность до неузнаваемости. Разные уши, как редкая примета, и вовсе подтверждали: он самый, тот горе-недоучка, что не смог определить болезни у её собачки. И собачка умерла. Чучело с алым бантом повсюду сопровождало хозяйку, пока та впопыхах бегства не забыла о нём. Скорее всего, смерть наступила от старости. И ветеринар ни в чём не виноват. Но так сладостно мучить людей, сварливиться, скандалить. Таков и отец, он быстро рассмотрел в дочери свою черту – с удовольствием показывать превосходство над подначальными. Забавой ей казалось поругаться с материной кухаркой. Дразнила, забавляясь, не одну подведя под расчёт. Потом упрашивала мать вернуть прошлогоднюю, уговаривала стряпуху подрядиться, чтобы снова сделать её нервы, подпортить блюда. Боже, какие глупости, какое свинство!