Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 234 – Галина Калинкина

Да, незадача. Поползновение на имущество, ни синоидальной церкви, ни Советам не принадлежащее. Ни одного гвоздя, ни одной половицы, не то что ризы золоченой или колокола не привнесено в храм чужаками, новолюбцами. Собираются передать «двадцатке» в пользование её же храм с имуществом, возведённый в складчину. Насажают в «двадцатку» своих людишек, проведут кандидатуры из исполкома. Победители налагают контрибуцию. Каково изуверство? Каково иезуитство? Вполне в духе готтентотской морали. И такой-то удар в неделю страстей Христовых. Преодолим ли абсурд?

С появлением Сиверса началась череда неприятностей. Чехарда церкви и в домашних делах. А отец Толика сам то ли жив, то ли мёртв. Всё равно, что станут рядить окружающие, а следует молиться за чужака, как за живого, пока иное не станет известно. Ещё недавно непредставимая молитва за мужа бывшей возлюбленной в нынешних обстоятельствах становится твоей обязанностью, исполнением христианского долга. Мальчик вот в доме оставлен Божьей милостью. При мысли о ребёнке защемило всю левую сторону: от предсердья и выше к шее и под желёзку, повернуться невмочь.

— Что не спится, брат Анатолий?

— Не спится, дяденька.

— Огорчен ли чем?

— Молился за папеньку, как ты учил. А мысли убегают. То о ребятах думаю, в лапту проиграл. То про зажор, мы в ручье шугаход устроили. Не должно же так молиться, будто лукавый отвлекает.

— А ты вот что. Начинай сначала.

— Пробовал. Пять раз начинал.

— И что же?

— На пятый вышло. Лукавый шепчет про ручей-то, про зажор, про лапту. А я его слева хлоп-хлоп ладошкой, изыди.

— Ну и достал?

— Должно, достал. Потому как на пятый раз вышло. Помолился за папеньку и не сбился ни разу. Только так ведь неправильно.

— Всё правильно, Толик, победитель ты мой. Господь тебя сразу услышал. А ты всё же лукавого обошёл: он тебя отвлекать, а ты молитву свою ко Господу в пять раз прибавил. Ну спи теперь, пожалуй.

— А ты, дяденька, что же? Тоже огорчён?

— И я немного.

— Не победил ты лукавого?

— Нет пока.

— А ты его по морде хлоп-хлоп. Мне диаконица Варваруня сказывала, лукавый завсегда слева нашептывает.

— Ох, диаконица-то знающая у нас. Доброй ночи тебе. Христос и в ночи сберегает.

Роман Антонович укрыл мальчика одеялом до подбородка, притворил дверь спаленки. Прислушался, кашляет малец. Перхота напала. Сам в соседней келейке уселся за стол. Газеты взял в руки, отложил. Письма перебрал, отложил. Развернул чистый лист бумаги, стал ответное письмо писать, вывел первым делом обычное Г.I.Х.С.Б.П.Н. и письмо отложил. Пододвинул подсвечник с горящей свечою, открыл Псалтырь на закладке. Завтра пройтись ли до Лиленьки, поделиться, а сегодня дню конец. И принялся читать вслух: «Аз уснух и спах; востах, яко Господь заступит мя… Раздирание церквей утиши. Шатания языческая угаси. Ересей восстания скоро разори и искорени и силою Духа Святаго Твоего обрати…Отступивших от православныя веры, и погибельная ересью ослеплённых светом Твоего познания просвети и святой Твоей церкви причти. Правоверни же утверди и воздвигни рог христианский и ниспосли на нас милости Твои богатыя».

Виндавский вокзал заполнился озабоченным людом: с первого пути Николаевской железной дороги отправлялся поезд на Петроград. Между прибытием и отбытием составов вокзал не пустел, лишь слегка затихал. Расписания невозможно добиться. Отправление почти всякий раз отодвигалось на несколько часов, нередко задержка выходила в полсуток. А после гонга вокзал оживлялся: нарастал гомон и хаотичные движения, пробуждались спавшие на лавках и мраморном полу, расталкивали зазевавшихся, кудахтали торговки, верещали газетчики, плакали дети, гундосили лямочники и носильщики, свистели ватажники-отрёпыши, предупреждая стихийный «толчок» о наряде милиции. Скрежетало железо; отбывающих, встречающих и провожающих обдавало прогорклым паром и тоской. Уехать бы от судьбы хоть с билетом, хоть «зайцем».