Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 182 – Галина Калинкина

Встал иерей сегодня, как обычно, затемно.

Мальчика проверил – спит сладко. Блаженно молился в келье своей, замечая краем глаза, как подсвечивается небо, как идёт торжественная замена пространства мрака пространством зари, как пробиваются и нарастают звуки в доме клира. Знал распорядок служб на день: после заутрени ждал двоих на исповедь перед завтрашним причастием. После третьего часу о требах договариваться придут. Далее нужно о дровах для храма позаботиться, о свечах, и муке, о вине, как иначе исполнять таинства. Записку подать народец заходит, а печь истопить бывает некому. После всех тягот, вечером успеть бы почитать иосифовскую «Кормчую» или «Апостол», окунуться в мир древний, иногда не благостный, но не изуверский, не унижающий. Шли мысли и о мальчике, что ему Бог отмерил? Светлым промельком вспоминалась Лиленька. Так и не узнает сынок своей матери, семьи своей. Лиленька, конечно, неспроста просила отпеть её в слободском храме. Знала, ребёночка Роман не бросит. Тут и надежда, тут и каверза. Извечная женская каверза: всю жизнь смотри на мальчонку и помни, он мог быть твоим сыном, чернец.

При натренированности и привычке мысли, наползающие без спросу, противоречащие, перебивающие друг друга, отошли сами собой, и остался в безмолвии комнаты один жар молитвы. Потом и день надвинулся, с требами, исповедями, растопкой печи, распоряжениями по хозяйству. Теперь вот сумерки нависают, первые минуты на отход дня. Междочасие.

Дом Буфетовых издалека теплился окнами. Шум города сюда не достаёт. Да и город притих по сравнению с прошлым вольным житьём. Роман Антонович неторопливо прошёл в двери сеней. Постучался. Не ответили. Решился войти и сразу лицом к лицу с дьяконом и столкнулся.

Перекрестился. Встал за порог.

— Мир дому.

— С миром принимаем.

— Что ж дверей не запираете?

— Вот так гость! А моя-то на пленэрах. Ну, мы сами на стол соберём… К соседке на минуточку. И с час нету.

— Вот и я на минуточку.

Посмеялись.

— Проходи, Роман Антонович.

Иерей вступил от порога в горницу, снова перекрестясь на образ, уселся напротив «красного угла».

— Не у вас ли Толик мой?

— С детишками играет. Лавр им целый птичник смастерил: и гусей, и цыплят, и петуха.

— Лантратов-младший?

— Он самый.

— Тихая душа.

— На таких дело держится.

— На таких ли? Теплый… А делу горячие требуются.

— Не во всяком деле горячность решает. В наше время и уход в сторону есть деяние.

— Да, время лавров. Каждому своё пережить: когда венок лавровый терновым становится. Но ухода нынче мало.

— Чаю?

— Благодарствуйте, но откажусь. Поговорить пришёл, Алёша.

Хозяин прикрыл двери в комнату поплотнее. Уселся за стол под образа. Сколько времени не слыхал от иерея, чтоб так назвал – Алёша.

— И хорошо, что моей-то нет. Никак, помешала бы.

— Сегодня ночью жарко молился. Странное атмосферное предчувствие. Тревожность грызёт. Будто беда надвигается, что-то находит и вот-вот случится.

— Знать бы.

— Да, знать бы.

— О храме болеешь, Роман?

— Объединяться надо, а народ разбредается. Всё о суетном хлопочут. В разум не возьмут, ведь молитва им больше даст: и хлеб насущный, и облегчение.

— Вроде идёт народ-то. Наши все при нас. На Крещение вон сколь нахлынуло. Даже с Рогожки прибыли образ древний встречать.

— Верно. Набралось, аж душа зашлась. Так служилось мне трепетно! Истосковался я по такой-то службе, с полным храмом. Спаси Христос Лантратову за образ древний. Знаешь, как говорят, на всякую работу должны быть чистые руки.Обошлось у него? Не притесняли?