Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 180 – Галина Калинкина

Зато дома иное дело.

Лавр – чистая душа и Липа – смышлёная непосредственная девушка, есть теперь её, Виты, нынешняя семья. Дома можно не таиться, говорить, что пришло в голову, задать тему и наслаждаться, а не страдать от материи разговора, можно начать с фразы и знать, сейчас дадут продолжение. В прежней её семье на Маслену пекла Марфинька блинный торт с цукатами, запаренной малиной и миндалём. В прежние времена. Всё теперь прежнее. Всё хорошее – прежнее.

Но дома всё ещё хорошо.

С Лавром редко видятся, тот пропадает по делам. Сейчас они втроём трудно живут, как и многие вокруг. Мало едят. Плохо спят. Много ходят. В любой конец города дойти – целая история. Добыть топлива – трудная история. Добыть пропитания – грустная история. А тут рядом, за стенкой, за окошком, во дворе, тоже не сытно, должно быть, но тепло и шумно. Большой дом перед Малым будто бы в несознательных ходит. Тут постоянно представление перед окном. Выставка передовой жизни, целеустремлённой, бойцовой, сознательной. Постоянно хоровод парней и девушек во главе с предводительницей, задорной и жизнерадостной, полной живой женской силы, гортанного смеха, манкости и призыва, каких не скрыть даже за военной формой, грубым языком, табачным дымом. Девушка отобрала у Лавра с пол-усадьбы, а он с нею по-прежнему мил и добр, ясными глазами смотрит. Липа вот говорит: «Молния в бабу ударила, а очумели мужики». Может, и так. Детство не разделяет людей, сближает. И с тем ничего не поделаешь.

Когда приходит Лаврик, замученный, углублённый в себя, серый лицом, так хочется сказать ему слово нежное. Но девочка из его детства, она всё время возникает в окнах. Она тревожит его, волнует. Иногда он не может смотреть на её разухабистость с парнями, иногда подолгу наблюдает, как она пилит дрова с его братом. И тогда особенно хочется, обнять за плечи, сказать ему что-то ласковое, ободрить, но как? Все слова теряются, едва сокращается расстояние. Вита подходи, и язык деревенеет. И плоть отзывается на его близкое присутствие. И ничего в том предосудительного; нету в плоти греховного, если помыслы чисты. Как тянуло обнять его сегодня утром, когда ни свет, ни заря по бездорожью на саночках он тащил две кастрюли с блинами, укутанные в пуховые платки и одеяла. Но снова не вышло сказать. Вечное упущение преходящего, вечное преуменьшение неповторимости момента.

Лавр притормаживал с горки, оберегал поклажу, озирался на поворотах, торопил Виту, просил не мешкать, чтобы поспеть к завтраку в приют, не остудить блины и довезти теплыми. Возникало ощущение, будто у него, взрослого и рослого, в тот момент не имелось ничего важнее салазок на веревочке. И вот во всём такой он, всё делает с достоинством, добросовестно, с сердцем, не может наполовину. Проступает спокойная, свободная сила в его движениях. И подкупает. В его взгляде с прищуром, в молчании, даже в разговоре есть внутренняя тишина, под обаяние какой попадаешь вопреки своей воле. И к женщине у него особое отношение. К женщине без оглядки на сорт, сословие. Он видел, над ним насмешничают и смолчал. А как ему объяснить, ведь за насмешкой над ним, верзилой, с детскими салазками, стоит её любование им, его мужским началом, твердостью и верностью. Невыносимая нежность и горечь. Но куда же это деть в жизни?!