Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 134 – Галина Калинкина

— Забудь о нём. Его уже нет.

— Он там «красный управляющий».

— Тут сложнее. Возможно, ты была груба с ним? Или твоя подруга?

— Как?.. Я? Это животное набросилось на нас…как, как Тавр в «бычьей пляске».

— Кто?

— Ты убьёшь его?

— Вам надо сдерживаться. Теперь другие времена. Не оберешься неприятностей.

— Я не понимаю. Ты не дашь защиты?

— Как ты умеешь обижать меня, моя Гайде… как ты… Я сейчас же, сейчас… Сейчас ты увидишь…своего защитника… зачем так подпоясана туго…кто бабам штаны дозволил…э…а…бабочка…Гайде…га…га…

Потом они спали. Порознь.

Она в будуаре, он прямо на шкуре в столовой. Спальня пустовала. Оба, разгорячённые, распалённые поначалу, теперь остывали, как мавританский камин, не заправленный вовремя топливом. Муханов, хмельной, исторпший, уснул нагишом, уткнувшись ничком в мех. Его щуплое, сухожилое тело целиком помещалось на шкуре. Пегие волосы на затылке смотрелись грязным пятном, кучкой пепла на белом. Когда всё кончилось, Дина подняла с пола парчовый халат и набросила на голый мужской торс: будто труп накрыла; золотистый пояс с кистями прозмеился следом.

Сжавшись в комочек, улеглась на оттоманку у себя будуаре, не собираясь греть пустующую кровать в спальне. Накрылась дюрханом и задремала. Через дрёму полыхнул огонь на столе, горели детские рисунки, душил козлиный запах из дохи, вопрошали распахнутые смятением глаза Виты. Так и не решилась поделиться с подругой новостью об отставке отца. Почему-то именно ей, маленькой, стойкой, правильной, слишком правильной Неренцевой как-то неловко, невозможно сказать про собственные изъяны. Претило признаться, у неё, Дины Талановой, вечносчастливой, самой удачливой, неуязвимой Дины Талановой, рухнула жизнь. А разве не рухнула? Отец потерял крепкое место, дающее заработок, карточки, положение и квартиру. Мать потеряла отца, мужа. С недавних пор день она начинала с «Шато О-Брион» и заканчивала коньяком. Отец завёл роман на стороне, предметом его нового чувства – теперь все полюбили новое – стала одна ткачиха. Причём разбираться, в изначальном и вторичном – отцовой измене, материном пристрастии или наоборот – не доставало сил.

Дина, потеряв остатки альянса называемого прежде семьёй Талановых, сама вроде бы и устроена, но вынуждена жить с недомерком и неучем, не отличающим барокко от ар-нуво. Вспомнилось их первое знакомство, на Сретенском. Муханова привёл контролёр, перед которым открывались двери всех квартир дома. Позже к Подснежниковым подселили каких-то немыслимых бакенщиков. А перед Талановыми контролёр извинился, к ним попали по ошибке. Кстати, от бакенщиков помог избавиться именно Муханов. Невенчанные Карп и Зоя исчезли в одночасье, вместе с ними, говорят, исчезло кое-что из скарба профессора Подснежникова. Но тут уж Муханов ни при чём, надо лучше смотреть за собственным имуществом. Вот она бы не упустила. А семейство Мушки никогда не отличалось практичностью. Нынче к ним в квартиру заселён холостой артиллерист, георгиевский кавалер, бывший гвардеец, в настоящее время служащий в Красной армии; такой не обнесёт, разве что пристрелит. Выгодная партия для Милицы.

Тогда, в первое появление, Муханов прямо из прихожей разглядел на стене кабинета «Пасхальный звон» Врубеля, золотистые перья павлина среди белых стволов берёз. Пришлось дозволить войти, полюбоваться. Любовался, охал. Копию он принял за подлинник. Потом прошёлся по всему дому Талановых, осматривая вещи, предметы обстановки и портреты. Первое впечатление от знакомства составилось благоприятным: деловит, культурен, речист. Голос глубок, тембричен, в отличие от внешности довольно заурядной. Дина сразу отметила: хваток, но профан, недоучка. Новый знакомый пригласил её в ресторан, другим днём – на модный митинг-диспут, снова в ресторан, в театр, на поэтическую читку, а потом, совершенно неожиданно для себя, она встречала утро нового дня в квартире дома с хрустальными змеиными глазами на фасаде. Более бесцветного поклонника у Дины не бывало. И вообще, прежде не могла представить себя в постели с большевиком. Но Муханов всё же не комиссар. Зато полупустая бардыгинская усадьба не изведённой стариной и малообитаемостью спасала от переполненного «птичника» на Сретенке, где уплотнившие императивно и совершенно категорически поглотили прежнее население, ассимилировавшись молниеносно и фундаментально на всех этажах многоквартирного дома.