Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 132 – Галина Калинкина

— Пусты ли обещания Хрящёва по поводу приюта?

— Я его давно знаю – не отступится. Низкосортен. Но мы как-то должны расстроить Федькины замыслы. И Колчину сказать надо бы.

— Диночкины идеалы разрушены. Прежде не встречала её красота отпора.

— Хрящ не знает женщины. Он бабу знает. Чего ж на него оглядываться.

— А Липа наша мне свой совет дала, что-то вроде заговора даже. Ты говорит, повернись на восток и желай для лихого человека добра и здоровья, серебра и злата полные короба, а как короба его наполнятся, так он о тебе и позабудет. Ну что Вы смеётесь?

— Милое, милое дитя.

— Как ни смешно, но Липа наша – вызревшее дитя. И даже не дитя вовсе.

— Кто же?

— Да Вы не замечаете?

— Влюбилась?

— Точно.

— Вот тебе и арифметика. И в кого же?

— Да как не видеть такого? В Филиппа!

— По часу знакомства?

— Они прежде знались. И потом у Липы неопровержимые доводы: он к ней во снах приходил.

Тем же вечером в трёхкомнатной квартире верхнего этажа бывшего особняка Бардыгиных – «Дома беседующих змей» – мужчина в парчовом халате, не отвлекаясь на звуки кухни, доходил до входной двери, прилегал к замочной скважине, оглядывал край мозаичного пола, балясины лестницы Гиппиуса и возвращался к окнам. Окна гостиной выходили на парадный вход. По фасадной стороне оконные проёмы обрамляла лепнина, картуши, маскароны, цветочные вазы, обвитые змеями, повёрнутыми голова к голове. В солнечных лучах и лунных бликах их прозрачные хрустальные глаза мерцали зловещим рептилиевым светом. Окна кухни, спальни и будуара выходили в сад над рекою. Голый сад, окруженный чёрной оградой, напоминал зимнее кладбище. В саду разрушался крытый павильон, по старинке называемый местными «дачей Наполеона», но при властвующем порядке пустовавший. Недалеко от посадок и павильона челюстью умершего гигантского животного торчали на открытом месте останки садовой оранжереи, местами растащенной жильцами дома на топку в прошлогоднюю зиму. Ажурная чугунная ограда, проросшая по краям сада слева и справа, сторожила спускавшиеся к водопою на набережную Яузы, под уклон к Басманным улицам, старые парковые посадки. Несколько квартир дома пустовало, а в первый этаж правого крыла недавно вселился Институт экспериментальной биологии, сотрудничавший с Аптекарским огородом.

У прислуги давно готов ужин. Раздать бы, прибраться, да восвояси. Но хозяин не давал знака. А хозяйка вовсе припозднилась в вечер, не годный для прогулок. Нынче метели лютуют. Здесь часто меняют прислугу. Так предупреждал один большой человек, предложивший работу. Ему отказать трудно, он не впервые выручал. Потому приходилось каждый день добираться до Воронцова поля из Левоновой пустоши, что за акведуком. Ухода за двумя, казалось бы, немного, ни детей, ни стариков, но приборки по дому хватало. Потому как дом ихний похож на ярмарку или даже на музей, в каком однажды свезло побывать, там правда всё больше кукол деревянных выставляли и маски, а тут не то часовая мастерская, не то церква, не то галантерейная лавка. И все ихние куранты, склянки, диисусы, консоли протирай и протирай от пыли. Всё орут: репетир не трогай, брегет, осторожней. Лансере, ай-ай. Бенуа, ой-ой-ой. Особо предупредили не трогать чучело болонки с алым бантом на шее. Чучело стоит на гардеробе в будуаре хозяйки. Да кто ж дохлятину станет трогать, гадость несусветную. Зато платят тут сносно. И можно стерпеть, пусть зовут лупорожей турмалайкой. Пускай тешатся.