Книга Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне, страница 37 – Надежда Бугаёва

После вечера современной музыки и модной поэзии Ляля Гавриловна раз за разом рисовала в тетради лицо Развалова таким, каким оно явилось ей в грозном сиянье блёсток и ослепительной женской кожи: нечеловеческим, со страшными глазами и пылающим ртом. Она чувствовала, что всё ещё подымается по лестнице и увязает каблуками всё глубже. Отстанешь на верстень, не догонишь во весь день – а она отстала от Развалова не на верстень, а на добрых пятнадцать вёрст и продолжала отставать.

… В конце октября дядя Борис прислал ей сборник Sanguis diaboli, в который вложил письма от себя и от мамы. Ляля Гавриловна вперемешку читала письма и стихи ночью, сидя в тёмной гостиной одна со свечой.

Она считала себя похожей на дядю Бориса, только он был во всём её лучше. Хотела бы Ляля быть им, таким уверенным и шутливым, надёжным и уютным, изящным и строгим. Вместе с ним всегда приходило чувство, что всё в его руках. Нельзя волноваться или страшиться, коль ты рядом с дядей Борисом. В детстве достаточно было посидеть на его коленях, чтобы отступили тошнота или боль. Теперь, когда его не было рядом, как хотела бы Ляля Гавриловна быть им: так они бы никогда не расставались.

Медицинские советы, коими он снабжал любое замечание, казались Ляле неподражаемыми, она беззвучно смеялась до слёз, скрючившись в полумраке на кушетке.

Моя Гаврилушка, обязательно приобрети себе бутылочку крепкого коньяка, рома или той же водки, писал дядя. Шустовский ты, парижаночка, уже переросла, а до арманьяков, курсисточка моя, ещё не доросла, а посему следи, чтобы крепость доходила хотя бы до 45 градусов, ибо разведённая мирихлюндия в нашем деле без пользы. Каждый раз, приходя на свои курсы, протирай сиденье и парту: показатели по чесотке в Париже ещё выше, чем у нас в отдельных губерниях. Предвижу твои вскрики: как, ещё выше! Что ж, скромно и без ненужного тщеславия прими сей факт, что избранная тобою страна проживания ведёт ещё кое в чём, помимо сифилиса.

За руку по возможности не здоровайся. Дмитрий Онфимыч давеча забегал ко мне и навёл порядком ужасу: Париж в наши дни в подкожных лямблиях, как в шелках. Приехали-с… По всей видимости, нынче верблюду легче пройти в игольное ушко, чем не подхватить что-нибудь эдакое exotique^[41] в ваших парижах.

Так что, когда твоя матушка, по привычке своей, начала сетовать на твоё скоропостижное и неизбежное похудание на скудных французских хлебах, я сразу ободрил её: теперь уж, по крайней мере, наша Гаврилушка-де непременно пройдёт сквозь игольное ушко, ежели потеряет ещё хоть унцию удельного веса. Быть может, мы тогда начнём показывать её в цирке и заработаем состояние? И не злословь на дядю, помни: каждое твоё едкое словцо прибавляет тебе не менее 25 грамм весу. А нет, впрочем, злословь на здоровье! Не очень-то и нужно нам это состояние.

Кстати, об удельном весе: ты скажешь, что я тебе все уши прожужжал о холере, а я тебе напомню – Пётр Ильич Чайковский. 8 лет прошло, а всё как будто случилось вчера: недаром помнит вся Россия осень 93-го. И теперь, когда ты вновь в состоянии внять голосу разума, услышь: никакой – сырой – воды.

Если голос разума нынче уподобился верблюду для твоего ушка, парижаночка, то в следующем письме я пришлю тебе достаточной чёткости фотокарточку холерных коек, дабы оные способствовали твоему просветлению и снисхождению на тебя блаженной разумности.