Книга Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне, страница 38 – Надежда Бугаёва

Просто запомни и повторяй перед сном: сырая вода – зло, кипячёная вода – деньги, добрый муж и вечное спасение.

Мы, слава богу, не казаки, чтобы хлебать жидкость сырьём прямо из Дона, тишина коего, на мой взгляд, продиктована исключительно желанием холерной микробы проникать в организм без лишнего шуму…

Утром Ляля продолжила читать сборник за завтраком и, замешкавшись, позабыла в прихожей. Когда она вернулась с курсов, книжку крутила в руках M-lle Женевьев, племянница Madame хозяйки. В прошлой жизни, то есть в детстве в России, она была Женечкой, но в Париже всем, даже соотечественникам, начала представляться как Женевьев.

— Развалова читаете? Хм. Ваш Развалов выступал у нас года 2 назад на вечере современной музыки, – бросила M-lle Женевьев, – я ходила с сестрой и нашими дружками. Мой дружок, знаете ли, сам музыкант, он меня везде приглашает, а у вас есть дружок? Ну, понятно. – Взгляд на Лялю.

— Ваш Развалов, знаете ли, был на сцене единственным русским, так забавно. Все остальные были наши, французы. Так он и читал только на французском, вы представьте! Был босиком и вальсировал на сцене, ах-ха-хах… Не человек, а выдумщик, ей-богу! Сестра потом ночью не спала, ах-ха-хах… Русские нашлись в зале и просили его прочесть что-то из своего, девицы даже плакали, вроде бы. Ну, он и прочёл, конечно…

— В зале ещё было двое американцев, только вообразите!.. Так он как узнал – прочёл из этого, как его… вы, наверно, знаете, вы же у нас курсистка… А я по-английски не очень-то знаю…

Впрочем, этот Развалов как читал, так всё и показывал: он вроде читал за двоих, и один как бы страдал, а другой как бы отнимал у него всё… Жуть!.. И потом вроде как он море-океан показал и точно молился ангелам, мы даже расплакались, да-а… хотя ничего не поняли. И в конце он как бы встретил свою подружку, глядишь – а она уж того… Жуть просто!..

Как сейчас помню: он стоит такой, и мы просто видим, ну всамделишно видим, как она лежит перед ним мёртвая… Закончил читать, и все молча сидят. Жуть!.. А он как засмеётся: душе больно, да? Красиво, да сердцу тоскливо, – говорит. Ему потом ещё живые цветы бросали – это в начале-то марта! Мне, однако ж, совсем не понравилось.

M-lle Женевьев косо посмотрела на Лялю, без слов пожиравшую взглядом её и книгу, которую та крутила в руках.

— А мне мой дружок цветы подарил на прошлой неделе – я их в общей гостиной поставила, чтоб все тоже могли посмотреть, – добавила она и, снова косо взглянув на Лялю, резко сунула книжку ей в руки, – да не съем я вашу книжку, вот, держите. Как вы ещё живёте, не пойму!

Она посмотрела на Лялю, как курица на цыплёнка, и оставила одну. С книгой в руке Ляля молча дошла до своей комнаты и закрыла дверь. Кровь так стучала у ней в висках, что она даже подошла к зеркальцу и посмотрела себе на висок: ничего. Нет открытой раны, не хлестает кровь. Нет диких тигров, когтями рвущих ей голову. Ничего нет.

На развороте сборника был новый фотографический портрет: Развалов на нём сидел вполоборота, и один глаз его был в тени. Лицо, впрочем, было очень чётким. Оно бушевало на странице, и Ляля не могла оторваться, разглядывая и разглядывая. Его рука, лежащая на столе, почему-то была размытой, как будто он в последний миг хотел подать её кому-то для приветственного пожатия. Ляля вспомнила, что когда-то касалась его рук, но не могла точно вспомнить того касания – память о нём была смазанной, как пятно на снимке.