Книга Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне, страница 34 – Надежда Бугаёва

И потому она, конечно, пропустила момент, когда на сцене действительно появился Развалов. Как раз подошла к концу одна композиция и ещё звучали нежные струны арфы – они так и не замолкли полностью, и в эту секунду из боковой двери вышелон.

Его рука скользнула по плечу Дебюсси. К арфе добавились одинокие фортепианные ноты, и Развалов стал читать La musique Бодлера:

La musique souvent me prend comme une mer!^[37]

Он начал спокойно, но с каждым словом грудной голос его разрастался. Фортепиано неотступно следовало за ним, как будто руки Дебюсси бежали по холмам клавиш следом за эхом рассыпающимися по зале словами Бодлера и вздохами Развалова.

После слов о безумной страсти, терзающей грудь, он резко сделал паузу: отзвуки его вскрика ещё дрожали под лепниной карнизов и над раскалившимися плафончиками огней. Ляля Гавриловна еле видела его лицо издалека и сквозь пелену. Он, только что произнёсший слово страдание, показывал его всей фигурой, – хотя едва ли шевельнулся, – поворотом головы, спины, невидимым ей движением лица…

Он склонился над фортепиано, как будто утомлённый этой страстью, как будто изнывая от её власти над его сердцем, и Дебюсси опустил руки и ждал, когда тот продолжит. Весь зал молчал несколько секунд. Затем Развалов шевельнулся, и Дебюсси повторил его движение клавишами. Последние слова о печали и отчаянии он нараспев прочитал, закрыв, как показалось Ляле (подслеповатой и едва живой на своём стульчике), глаза и изображая бескрайнюю водную гладь этого отчаянья ладонью длинной руки. Журчащие волны арфы смолкли, прозвенели последние фортепианные капли.

Короткое стихотворение Бодлера звучало, казалось, полжизни. Ляля Гавриловна успела родиться, настрадаться и умереть, пока Развалов стоял подле фортепиано. Она очнулась, когда раздались аплодисменты и его смех: наклонившись ухом к улыбающемуся Дебюсси, он, смеясь, ответил тому что-то и зажёг папироску. Оба были рады удачному впечатлению, произведённому на публику уже в начале представления.

Потом опять была музыка, затем исполнила романс женщина с голыми руками и раскрашенным лицом. Впрочем, и чтение Развалова, ритмичное и под аккомпанемент, было почти пением, почти музыкой. Он вернулся на сцену и поставил на фортепиано бокал. Читал, как и прежде, нараспев, но уже не Бодлера. Ляля не знала тех стихов и слушала, закусив губы и боясь не расслышать хоть звук.

Лицо Развалова издалека казалось ей нечеловеческим: оно было грозовой тучей и стреляло в неё молниями. Она не успевала дышать, пока раскаты грома пробегали по её горлу и груди.

… В конце вечера русские, бывшие в зале, ожидаемо крикнули Развалову прочитать на русском. Все уже были разгорячены, у всех покраснели носы и пересохло горло, все ежеминутно отпивали из стаканов по глотку вперемешку с копотью трубок и испарениями дамских шиньонов.

И Развалов, сам без сюртука, отирая шею, со смехом отвечал, что русская речь напомнит его другу Клоду о тех годах, когда они познакомились в Москве и Клод только узнавал, каковы на вкус юные дочери тех, кто платит ему за уроки музыки.

Дебюсси скромно сидел за фортепиано, держа папироску: манекенщицы в первом ряду, красиво играющие хрустальными бокалами, работали с его женой в одном заведении – в модном доме сестёр Калле.