Книга Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне, страница 31 – Надежда Бугаёва

Голос Ляли Гавриловны, когда она назвала извозчику адрес, прозвучал чужим. Это взволновало её – чуждость была его знаком, его меткой новизны в её жизни, а Париж был, как ей казалось, его городом.

Она ехала с чувством, с каким ступают по рассыпанным лепесткам роз. Мелькали чёрные шляпы и белые брюки мужчин. Чёрные крыши домов казались подсолнухами на белом каменистом поле города. Блики и тени, думала она, блики и тени.

Обучение действительно велось безвозмездно, сообщили ей. Денег стоили только отдельные услуги: заказ обедов или тетрадей на весь год. Курсисты могли квартировать по таким-то адресам или в иных кварталах, если пожелают. Обосновавшись, ей надлежало сообщить свой новый адрес.

Ляля Гавриловна записалась на курс литературоведения, который вёл Г-н Аничков, и вписала свои имя и год рождения в общий список под сотнями других имён. Ей выпал номер 186: волнительное совпадение, так как это были первые 3 цифры года рождения Развалова.

В Париже Ляля Гавриловна стала M-lle Lala, и в первую пору ей каждый раз слышался звериный голос Никитина, когда её звали так. Но теперь она не испытывала отвращения: Никитин был его другом, а всё его было для неё святыней, которой она поклонялась.

Развалов был её небесным покровителем, вот только причащаться его надлежало не красным вином, а зелёным Oxygénée. Разве не станет христианин ближе к Христу, вкусив хлебной плоти его и испивши винной крови? Все чудно знали, что да. Так разве Ляля Гавриловна не приблизится к своему спасителю, причастившись его яду?

Она с детства знала, что все мы пьём волшебный яд желаний, ибо желание волшебства извечно пересиливает страх гибели. Она знала также, что высшее проявление благородства – отдать весь мир и вообще всё заодин, один лишь взгляд из тех, которых всё блаженство – яд. Это были прописные истины её детства, она не умела видеть жизнь иначе.

Пространство вокруг расширилось, и Лялины габариты соразмерно ему уменьшились. В Париже она чувствовала себя маленьким зверьком на большом холме. Большие звери не замечали её, ветер продувал холм. Идя по набережной, Ляля поднимала голову и нюхала воздух: всякий, мало-мальски знакомый с обонянием, констатировал бы, что пахло возможностями. Усмехаясь, Ляля думала себе: возможностей в основном две – слететь с холма кубарем или увидеть лесное чудо. Ведь, не правда ли, Париж известен чудесами?

Она знала, что у него квартира на другом берегу Сены. Газетные листки в Париже всегда писали, кто из известных лиц прибыл, убыл или оскандалился. Ляля покупала их, не пропуская ни номера, надеясь прочесть фамилию Razvalov.

В начале осени вышел новый сборник Астарте – «Sanguis diaboli»^[32]. Об этом написали, потому что самого Развалова постоянно ожидали в Париже, но в книжные лавки что-то новое из петербургских издательств могло или вообще не попасть, или изрядно запоздать. Ляля Гавриловна написала два письма с просьбой прислать ей сборник: дяде Борису и Танюше.

Устроившись в комнатах, Ляля завела себе новую Танюшу – на этот раз не Попову, а Мохначёву. Она почему-то сразу сочинила ей присказку, наподобие той, какую Никитин выдумал для прежней Танюши несколько лет назад: Танюша Мохначёва, угостила калачом бы!

Присказка казалась ей глупой и смешной, как и сама Танюша, едва понимающая по-французски, чьи родители держали булочные лавки в Москве. С другими двумя девицами Ляля Гавриловна едва здоровалась.