Книга Золото и сталь, страница 65 – Елена Ермолович

Сумасвод поглядел, сощурясь, на сумрачный белый дом и разглядел характерный – словно песочные часики – женский силуэт в одном из бликующих окон.

— Вот ты не поверишь, Епафродитка, а ведь княгиня-то наша, вот эта самая, – он кивнул в сторону дома, – что вечно нос задирает, и по-русски ни-ни, и вовсе слова в простоте не скажет… Поглядеть со стороны, так она всех презирает, и особенно муженька своего. Всё шипит на него как змея. А ведь когда его под арест брали – эта самая Бинна босиком бежала за ним по снегу, и до кареты, и за каретой… От самой спальни, в рубашке, по снегу, в мороз – так любила, – в голосе Сумасвода послышалась зависть.

— Выходит, ты сам к нему сюда, из Петербурга, напросился? – спросил сообразительный Епафродит. Поп много повидал людишек на своем веку и видел их порою – словно те были стеклянные, то есть насквозь. Хоть и производил впечатление задиристого недалекого простеца.

— Папенькин подвиг мне не повторить, – начал было Сумасвод, но вовремя прикусил язык. Собеседник его был натаскан, как гончая, на нечаянные откровения, на продолжение задушевных бесед. Он умел подцепить за нужную ниточку и потом мотать и мотать её на клубочек. А Сумасвод пока не был готов…

Да, он напросился в Ярославль – по папашиным стопам, повторять знаменитый подвиг. Когда от князя сбежала его княжна, непутёвая дочь, ссыльный сделался мрачен, и царица специальным распоряжением приставила к нему соглядатая, чтобы дед в меланхолии не покончил с собой. Но на самом деле царица, конечно, ждала, что ссыльный, вслед за дочерью, сбежит. По накатанной, как говорится, дорожке.

Сумасвод напросился в эти самые соглядатаи, сам, добровольно. Он мечтал уловить беглеца, сравняться доблестью с папашей, ну и выиграть денежный приз.

Сперва показалось, что зазря связался – князь охотился, ловил рыбу, обучал жеребца фигурам «высшей конной школы». Лаялся со старой княгиней, грешил с ключницей в захламлённой кладовочной пристройке, ну и Сонька-пасторша иногда к нему по ночам прибегала… Князь играл в карты, как правило, с Ливеном, делал визиты, к купцам Затрапезновым и Оловяшниковым, прежним, до-падения, своим клиентам. Он жил спокойно, не производя ни единого подозрительного жеста. Как назло, право слово!

А вот в этом месяце, кажется, случилось. Послал господь… Князь сделался ещё злее, всё высматривал что-то или кого-то, искал глазами. У него дёргался угол рта, он за месяц переломил две трости. И эти яблоки… На подоконниках, на ступенях, с вырезанными на кожице словами, Сумасвод не успевал разглядеть, что там были за слова, но ведь наверняка – какие-то пароли. И те, с кем шептался ссыльный немец, перегнувшись в окно, эти невидимые тайные собеседники… Послал господь… Тебе не соскочить с крючка, бывшая светлость. Сумасвод уже месяц реял над подопечным, словно орел над добычей, боясь спугнуть, но и яростно желая – поймать, закогтить. Как тогда – папаша…

Но это было его дело, только его, не попа Епафродита и не воеводы Бобрищева. Сумасвод не хотел, чтобы его добычу присвоили эти ловкие господа-интриганы. Интриганты, как говорили невежи у них в полку. Это было его дело. Он желал сам подсечь свою большую рыбу, сам – с воздуха закогтить свою мышь.

Конюх завёл коня в конюшню, и князь, всё еще играя хлыстом, поднялся в дом, в комнаты. В окнах гостиной опять проплывали вереницей белые стаи…