Онлайн книга «Золото и сталь»
|
Князь смотрел неотрывно на идущие за окном корабли, под белоснежными вывернутыми крыльями. И потом считал ползущие за ними каторжные баржи. Каторжане пели задорнее и злее, чем матросы, и вовсе другие песни. Сон-сон-пересон, сели в лодку пять персон… Князь помнил собственную каторжную лодку, на Каме, так пахнувшую дёгтем, словно сами черти везли их вверх по огненной реке. После дыбы не гнулась рука, и сосульки слезами лежали на вороте соболиной шубы. А Бинна вязала и вязала, не отрывая глаз от работы, и на коленях её весело катались клубки… Ты же знал, принимая игру, начиная вслушиваться в сказку о кораблях на Босфоре, что те корабли – когда-нибудь непременно превратятся вот в эти, дёгтем пахнущие, на огненном пути вверх по Стиксу, в преисподнюю. Что это лишь первая ступенечка в ад… Но ты слушал, как он говорит, а он талантлив был, он умел рассказывать. Белые крылья в высоких окнах – как живые вставали перед глазами. Даже снились потом по ночам. Бедный, проклятый, гениальный Тёма Волынский, он умел рассказывать так, что слова оживали, обретая плоть. Сон-сон… Белая ночь, караван расписных гондол, ползущих по Неве – придворное лодочное катание. В сполохах далёкого, с берега, фейерверка. Ты, галантный наёмник, любимец, у ног своей муттер, и тот самый Тёма, с тобою рядом, но чуть ниже, но на тех же подушках. Рядом, но ниже, ниже – но рядом. Тёма, злодей и стяжатель, бывший умнее и лучше, чем все его жертвы, красавец в модном парике «à l’oiseau royal», креатура, превзошедшая создателя, хищник, так и не удержанный в руках, не доставшийся охотнику, не покорный дрессировщику, и потому убитый. Льстивая сирена, ядовитая змея. Бедный, бедный… «Сиятельный граф, превосходительный господин, господин обер-камергер и кавалер, премилостивый государь мой патрон…» Мой превосходный патрон… патрон?.. шальная золотая пуля, насквозь пробивающая птичью голову, навылет, из глаза в глаз… 1730. Габриэль Бюрен ощущал любовь как неволю, как сомкнувшийся на нем свинцовый ошейник, футляр, прирастающий к телу всё крепче и крепче. Они с Бинной жили теперь при герцогине, в соседних с нею покоях. Иногда, зимой, даже спали в единственной тёплой комнате, развешивая пологи по углам, словно кочевой цыганский табор. Летом – все вместе отправлялись в Вюрцау. Хозяйка не отводила от него глаз, не отпускала из рук. Бюрену даже пришлось обучить её езде в мужском седле – отныне герцогиня выезжала с ним на все его охоты. Она почти не умела стрелять, но ей и не надо было, ей хотелось скакать с ним рядом, касаясь его стремени своим, и шептать, перегнувшись к нему из седла… Его ночные импровизации скоро оформились в отработанную обязательную программу, в ежевечернее табельное грехопадение. Хозяйка так и не догадалась, для чего он так старательно гасит все свечи прежде, чем начать. Она полагала, что её любимый вермфлаше – ханжа, стеснительный скромник. Свет его смущает… Не поняла, к счастью, что, обнимая её, он представляет себе других – или злодейку с аквамариновыми птичьими глазами, или же… нет, он и в мыслях не называл его имени, и даже гнал из памяти – облитую золотом химеру в отражении сотни зеркальных осколков. Но, вот забавно, та химера в руках, с дрожащими пальцами, с колотящимся сердцем, словно рвущимся наружу из шёлка нарядов, те бледные губы и длинные серьги – лучше всего вдохновляли Бюрена в его нелегкой и грязной работе вермфлаше. Как ни стыдно было это признать… |