Книга Золото и сталь, страница 63 – Елена Ермолович

— Тс-с, – перебил Ливен, – я полицмейстер, а он, – Ливен кивнул на осовевшего Булгакова, – и вовсе ваш цербер. Не исповедуйтесь нам, ваша светлость, мы не пасторы. Тем более, что вам ни капли не жаль собственных жертв.

— Одного – жаль. – Князь опять отпил воды, и зубы клацнули о стакан. – Даже если не сам убил, а позволил умереть.

Ливен оглянулся – Булгаков дремал, свесив к плечу кудрявую голову, детский рот его капризно приоткрылся. Князь вертел в руках стакан, запотевший, словно облитый слезами.

— Я понял, о ком это вы, ваша светлость, – тихо промолвил Ливен, – мне самому его было жаль. Все мы куклы, марионетки, игрушки, даже вы или я, а он один был – человек, свободный, отважный, добрый и храбрый. Я только начинал карьеру, когда его отравили.

— Я обещал ему защиту, Ливен. – Князь ещё покрутил стакан в пальцах и вдруг с размаху пустил в окно. Послышались звон и кошачий мяв. – Засранец фреттхен!

— Вот вы не пьёте с нами, но вы ещё хуже нас, – укоризненно произнес Ливен и тут же спросил: – А кто был этот фреттхен? Я полагал, что убийца обер-прокурора – дама…

— Не притворяйтесь глупее, чем вы есть, Ливен, – огрызнулся князь, – вы всё прекрасно поняли.

Он встал из кресла, подошел к гобелену и прислонился к нему спиной – посредине шеренги северных охотников и охотниц, самый высокий охотник в ряду и самый нарядный:

— Вы знаете, как моя жена назвала эту картину? «Доброй охоты», или же «Bonne chasse».

Для молодого Люцифера-второго, княжеского вороного жеребца, настал значительный момент его лошадиной жизни – переход, в обучении конной выездке, от пезады к мезэру. Эти манежные княжеские тренировки превращались в настоящее представление, поглазеть на которое собирались и принцы, и солдаты, и псари, и дворня. Публика стояла вокруг манежа в безмолвии, чтобы не испугать лошадь, никто не разговаривал и не шевелился, нарушение правил грозило изгнанием от манежа или даже – кнутом.

Конюхи выводили жеребца на середину манежа, и князь каждый раз что-то беззвучно шептал ему на ухо – и лишь затем возносился в седло, зловещий, грациозный и внушительный, словно кладбищенская хищная птица.

Мезэр, или полукурбет, начинался с высокой рыси, почти на месте, затем Люцифер вставал на дыбы, поджимая к груди передние ноги, и делал несколько двухтактных прыжков на задних ногах, грациозно, как балерина на сцене. В эти мгновения принцы всегда переглядывались – оба надеялись, что конь наберется ума и однажды сбросит папашу.

Но если коню игра и не нравилась, он не показывал вида, всаднику он подчинялся безупречно. Передние копыта по команде касались земли, вновь переступая в отточенном пиаффе, такт за тактом, и унылые принцы тотчас уходили в дом – опять не сбылось…

— Завтра, если дождь не польёт, перейдем и к курбету, – пообещал конюхам князь. Он сделал еще пару кругов по манежу, и сошел из седла, и нежно погладил Люциферу его благородный, с изящной горбинкой нос.

— Ты хорошо поработал, мальчик. Ты самый умный у меня… – Князь взял из кармана зелёное, видавшее виды яблоко с то ли потресканной, то ли ножом изрезанной кожицей, разломил надвое и по очереди скормил половинки коню. – Ты самый умный, ты лучшая в мире лошадь…

Сумасвод со своим ружьём сидел на лавочке, перед Епафродиткиной церковкой, и всю эту сцену прекрасно видел, как в театре. Вышел из храма и сам отец Епафродит, с полной жменей тыквенных семечек.