Книга Золото и сталь, страница 62 – Елена Ермолович

Белые, ветром вывернутые паруса, будто изломанные птичьи крылья… Корабли проходили за окнами, один за другим, по зеленоватой волжской глади, и даже в комнатах было слышно, как поют матросы.

— Вот так же, один за другим, корабли идут и по Босфору, и паруса проплывают за окнами стамбульских домов… – мечтательно проговорил князь. Он стоял у раскрытого окна, опершись руками в оконный проём, тёмный силуэт на фоне трепещущих и движущихся белых полотнищ.

Булгаков и Ливен сидели в креслах за его спиною, за столиком, накрытым для лёгкого полдника – графинчик водки, французский сыр, плачущая слезами буженина.

— Так и жизнь мимо нас проходит, – вздохнул разомлевший Булгаков, – всё мимо да мимо.

Он раскраснелся, легкие кудри прилипли ко лбу, запотевшая рюмочка в тонких пальцах отливала перламутром.

— Вы бывали на Босфоре, ваша светлость? – уточнил любопытный Ливен. Этот практик уже прикинул, сколько сдерёт с корабельщиков контролёр на понтонном мосту.

— Я не был, но покойник Волынский бывал, – не оборачиваясь, ответил князь, – он при первом же нашем разговоре поведал, как сидел у турок в зиндане. В Стамбуле, в Семибашенном замке.

— Хвастал? – переспросил, запинаясь, Булгаков.

— Рекомендовал себя. Волынский сошёл в зиндан за своим тогдашним начальником, послом Шафировым. Сошёл добровольно. И мне он подобным образом намекал: перед тобою человек, способный ради патрона пожертвовать жизнью.

— Сглазил! – рассмеялся Ливен.

— Сглазил, – согласился князь, – он часто и писал мне потом, что жизнь готов за меня отдать.

— И вы взяли… – Ливен произнес это тишайше, но князь услышал.

— Поверьте, Ливен, мне в этой истории совестно и за него, и за себя. Он злодей, а я дурак. Но я ещё и охотник, Ливен, – если в своре запаршивела собака, её пристреливают, без жалости, но и без особого удовольствия. Я уничтожил того, кто два года тянулся уничтожить – меня. Я убийца, Ливен. Саломея…

— Отчего Саломея? – Булгаков поперхнулся прозрачным ломтиком сыра. – Она же танцевала?

Князь отвернулся от окна – корабли в окне закончились, и только вода зеленела, играя. Он поглядел на Ливена, и оба они одновременно рассмеялись.

— В Петербурге многие думали, – поведал князь почти весело, – что и я проделывал некоторые… телодвижения, чтобы получить потом на блюде голову своего врага.

Булгаков припомнил столь недавний разговор с Инжеватовым, за картами, в доме Ливена. Он уставился на князя совершенно круглыми, испуганными глазами, и тот счёл необходимым пояснить:

— Конечно, Булгаков, я не получал никакой головы. Голова покоится вместе со всем остальным, в семейном склепе Боброк-Волынских. Я же не царь Петр Алексеевич, я подобные вещи не коллекционирую…

Князь уселся в кресло, забросив ногу на ногу. Третьей рюмки на столе для него не было – хозяин не пил ни вина, ни водки. Стоял стакан, с водой и льдом, весь туманно-влажный, и князь отпил из него несколько глотков. Он заговорил по-немецки, зная, что Булгаков понимает его с трудом, для поручика необходимо было проговаривать немецкие слова медленно, чуть ли не по слогам. Князь говорил тихо и быстро, глотая окончания:

— Я убийца. Я убил одного человека на дуэли, кёнигсбергского стражника, Эммануэля Брандта, и мне не стыдно за это ни капли. Я убил человека, страстно желавшего так же убить меня – Тёму Волынского, своего любимца и креатуру. Тоже не жаль. Однажды пришлось застрелить преступника в крепости, одного шантажиста, я даже не узнал его имени…