Книга Ртуть и золото, страница 65 – Елена Ермолович

— Спрячь уже эту чертову лонжу, – крикнул кому-то наверху сердитый инженер. Гросс злился и пунцовел – оттого, что дикость опять победила. Он повернул к Ван Геделе удрученное лицо с золотыми ресницами – такие ресницы рисовал себе гофмаршал драгоценной тушью, а скромный инженер Гросс получил их от природы:

— Вот видишь, приятель, Измайлово – это вовсе никакой не Версаль… Ничего, что я говорю «ты»? Оба мы столь ничтожные пешки, стоит ли миндальничать еще и между собою?

— Не стоит, дружище Пауль, – согласился доктор. – Можешь звать меня Яковом. Кажется, мне предстоит задержаться в вашем маленьком театре.

— В так называемом театре, – поправил его Гросс. – Как думаешь, помрет статист?

— Кто знает, – пожал плечами Яков, – но будет куда хуже, если хребты сломают все четверо, и на премьере. Сперва обгадится конь, обещанный обер-камергером, потом повиснут в воздухе четыре трупа…

— А что же делать? – убито вопросил инженер.

— А что мы можем? Только выразить мнение – и потом остаться виноватыми. Одно утешение – за нас сам фон Бюрен, а обер-гофмаршал его, похоже, слушает. Помнишь, что он сказал, когда только вошел? Он, по-моему, чуть-чуть знаком с медициной.

— Фон Бюрен знает все о лошадях и собаках, а о людях – не знает ничего, – пояснил Гросс. – Его считают злым, но он вовсе не зол, он делает гадости без удовольствия, хоть и с некоторым задором. Ему присущи чувство справедливости и честность – пусть и порою на грани глупости. Ты прав – завтра я попробую пасть ему в ноги и умолять донести наши мысли до пустой головы Рене Левенвольда, чтобы его любимый Рене не сделался убийцей. Бюрен и Остерман – единственные, кого наше золотое чучело слушается, кроме ЕИВэ, конечно.

На сцене взвыл хор – в церковных традициях, совсем не в барочных. Проклятия Ла Брюса почти заглушили пение – концертмейстер явно не одобрял подобного стиля.

— Отойдем подальше, – предложил Гросс, увлекая доктора в гипсовый грот, – уши закладывает…

— Как думаешь, Пауль, у Бюрена и Левенвольда особенные отношения или мне мерещится? – шепотом спросил Яков. – Они просто говорят друг с другом, но мне видится – между ними происходит что-то не совсем пристойное.

— Эти два галанта – словно яства на праздничном столе, которые вдруг принялись поедать друг друга, – усмехнулся Гросс. – Тебе не мерещится, но это вовсе не наше дело. Пойдем, я познакомлю тебя с Лупой и с Оксаной – это две наши примы.

Молодые люди вынырнули с другой стороны грота – рядом с маленькой гримеркой, кое-как отгороженной пыльными портьерами.

Две девицы перед зеркалом шептались и хихикали, обе с высокими прическами и в якобы римском – но с перетянутыми по-европейски талиями.

— Дамы, представляю вам Якова Ван Геделе, – Гросс торжественно вытолкнул доктора вперед. – Наш новый театральный лекарь, если вдруг станет больно глотать – обращайтесь. Оксана и Лукерья, или же Поппея и Октавия – если соответствовать либретто, – представил девушек инженер.

Певицы спустились с высоких, как птичьи жердочки, стульев и грациозно присели. Оксана, черноволосая и черноглазая, с вялой нижней челюстью и высоким рахитичным лбом, была явно вчерашняя дворовая девка, приторно-вульгарная и одновременно топорно-жеманная. Лукерья, рыжая, как и сам Гросс, но более морковной светлой масти, казалась чуть лучше – не горбилась и не опускала плечи, как ее подруга, и не хихикала мерзко в кулачок. Наоборот, смотрела в глаза доктору прямо и весело, словно удивляясь чему-то в его облике, и чуть улыбалась углами губ – какой-то своей веселой тайне.