Книга Ртуть и золото, страница 63 – Елена Ермолович

Ла Брюс и Прошка поднялись на сцену, Прошка с тупым, а Ла Брюс – со злым высокомерным лицом.

— А ты, Яси Ван Геделе, значит – уже и убийца, и алхимик? – спросил вполголоса младший Левенвольд, и лицо его озарилось, как у ребенка на рождество, перед носком с подарками. – Мой брат сказал мне, что ты убил прежнего своего нанимателя. Это ведь правда, Яси Ван Геделе?

— И да и нет, – наугад отвечал Яков, глядя в карие, без блеска – агат в золотой оправе – глаза обер-гофмаршала.

— Я сказал брату, что забираю тебя, – тонкие, острые пальцы пробежались по бархатному докторскому рукаву – и Яков засмотрелся на то, как розовый перстень меняет свой цвет, из лилового в алый. – Мне нужен именно такой доктор – который умеет отравить цесарского шпиона, и шпион даже не чухнется. Хочешь, я оставлю тебя пока при своем театре? Будешь вправлять вывихи у балерин и лечить тенорам горло… А брат мой пускай утрется – что ты стал теперь мой…

Яков снял со своего рукава бледную, облитую жидким золотом руку и почтительно поднес к губам:

— Как благодарить мне вас, ваше сиятельство?

— Не вякать, – категорично повелел младший Левенвольд, – покуда моего ангела крепят на лонжу. Мне интересно, что из этого выйдет.

Гросс тем временем просовывал в петлю добытого за сценой статиста, молодого человека в помятом лакейском. Статист стоял с поднятыми руками, пока инженер закреплял у него на талии обшитую тканью петлю.

— Убожество, суррогат, – грустно проговорил Левенвольд, кусая ногти. – Мы дикие, и мы нищие. Нет у нас театра, нет у нас и оперы… Мы варвары, мы готтентоты, мы ничего, ничего не можем и не умеем…

Гросс сделал знак невидимому закулисному помощнику, и ноги статиста оторвались от пола, с еле слышным скрипом принялся он возноситься.

— Видите – ничего, – торжествующе возвестил со сцены Ла Брюс.

Ангел парил – уже под самым потолком, и вращался вокруг собственной оси.

— А теперь – вниз! – скомандовал Ла Брюс, и трос со статистом резко рванулся к земле.

— Он так сдохнет у тебя, Рене, – послышалось от двери.

Все взоры обратились к дверному проему, оторвавшись от болтающегося под потолком ангела. И сам ангел уставился на дверь – рожа у него тут же сделалась самая верноподданническая. Впрочем, такое же глупо-преданное выражение лица стало у всех, даже у гордого Ла Брюса, и только гофмаршал искренне просиял, как солнышко.

На пороге стоял обер-камергер фон Бюрен, в тревожном искрящемся лиловом, без парика – в собственных подвитых кудрях, зловеще темных, словно у испанца. Этот царский фаворит преподносил себя, как злодей-адвокат из комедии дель арте и, кажется, делал это нарочно и с немалым удовольствием. Его явно боялись – и он упивался всеобщим страхом. Разве что Левенвольд рад был видеть его, подскочил со стула, подлетел к Бюрену, легко, как бабочка, и заговорил с ним на серебристом французском – Якову снова померещился звонкий шарик под его языком:

— Ты явился за мною, обер-камергер? Вы уже перестреляли всех своих жертвенных животных?

— Вот-вот перестреляем, – отвечал фон Бюрен, в дикости своей смутившись от упоминания жертвенных животных. – Тебе лучше идти со мной, если не хочешь схлопотать леща. Ты ведь должен закрыть охоту…

— Это не так называется, – рассмеялся Левенвольд и выговорил по-французски, как правильно называется закрытие охоты обер-гофмаршалом – длинно и витиевато. Ангел тем временем опять поехал вниз, сохраняя почтительное выражение на лице.