Книга Ртуть и золото, страница 68 – Елена Ермолович

— Ты страдаешь в первый и последний раз – потом разве что придется пририсовывать звезды, ленты и латы. К тому, что у него сейчас получилось.

Бюрен тут же потребовал повернуть и показать – что же получилось? И на него глянула с портрета ну такая напыщенная рожа… С подобной не стыдно и войти в историю.

— А у тебя, Рене, что получилось? – спросил он младшего Левенвольда – тот как раз закончил рисовать и тряс листом, давая бумаге просохнуть.

— Герб баронов Вартенбергов. Как я его себе представляю, – обер-гофмаршал протянул ему лист, и брат его на поручне своем залился смехом:

— Ржавые цвета, да, Рене?

— Отчего же, красный бык на белом поле – цвета вполне канонические, – смиренно отвечал Рене. – Я не знаю, что ты видишь здесь смешного.

Он тогда сказал им двоим:

— Мне тем более непонятен ваш геральдический юмор, господа, я слишком прост для подобных шуток. Герцог де Лириа не зря доносит своему королю, что обер-камергер Бюрен незатейлив, как грабли, – и встал с кресла, и бросил портретисту небрежно: – Месье Каравак, я вынужден закончить сеанс – дела государственные требуют моего присутствия. И вашего присутствия, графы…

Левенвольды переглянулись и рассмеялись – разной масти двойники, золотой и черный. Они играли за него, на его стороне, и все равно пребывали как будто в заговоре вдвоем – против всего света.

И сейчас Бюрен лежал, одетый, под покрывалом, с щенком в ногах – и проклятый рисунок был у него в кармане. Он носил его с собой все эти два дня, разглядывал, пытался понять – в чем же насмешка? В том, какие цвета? Или сама фигура – то, что это именно бык? Бюрену всегда, с самого начала, с первого их взгляда, с первого слова казалось, что Рене Левенвольд смеется над ним. И когда целует – смеется, как будто вот-вот оттолкнет его и спросит: «И ты поверил? Вот же дурачок…» Бюрен видел себя глазами Рене – неуклюжий, нелепый парвеню, безобразный неряха, не умеющий даже правильно поставить трость… И все его танцмейстеры, и его манежи, и недавние баронские титулы – все глупость, напрасно, для Рене он все равно несуразная нелепая деревенщина, олух царя небесного, и такой смешной…

Бюрен повернулся на бок – хотя козетка, конечно, для такого не приспособлена. Собака перебралась под шумок повыше – и к утру, можно спорить, заберется и под мышку, и жилет сделается весь в ее волосах. Стоит выкинуть из головы всю безрассудную прелесть – ведь те времена миновали, и в прошлом остались и адъютанты-содомиты, и прочие петровского разлива глупости. Служить женщинам, и своей семье, и жить дальше – вполне разумно и правильно. Манеж, танцмейстер, министры. Ремонт лестниц, поставки мрамора и горное дело, столь волнующее и увлекательное. И коннозаводство, как точная наука. Выездка, Плювинель. И ружья – передовой системы Лоренцони…

И дурацкий рисунок в кармане, который рука не поднимается ни выбросить, ни порвать.

Гросс приехал за ним рано-рано, дядюшка и Петер не успели еще отбыть в госпиталь и даже позавтракать, блуждали по второму этажу сонные, в ночных колпаках.

— Ну и служба у тебя намечается… – зевая, посочувствовал Петруша, потягиваясь и почесываясь.

— Завидуешь? – лукаво улыбнулся Яков.

— Какое… Лучше гнойные свищи в госпитале, чем золоченые свищи – те, что при дворе. – Петер запахнул вырез рубашки. – Я тебе не завидую. Новый твой хозяйчик – та еще гангрена.