Книга Саломея, страница 111 – Елена Ермолович

Ведь сколько было кругом народу! Гвардейцы, лакеи, запоздавшие строители, стремительно наводившие блеск на некоторые элементы декора. Инженеры, возле пушек и ледяных слонов, лелеящие ледяные ядра и бочки с нефтью — чтобы до вечера, до салюта не растаскали их шаловливые руки. Немцы-инженеры предвидели, что подобное возможно.

Вокруг дома понаставлено было фигур, и статуй, и арок, и мортир — и всё изо льда. Но более всего доктора развеселили вышечки по периметру отведённого для увеселений места — с таких же вышечек на каторге конвойный наблюдает за арестантами. У подножия вышек расставлены были огненные бочки, и у огня грели руки вперемешку гвардейцы и шпионы, как вороны и чайки в одной компании на петербуржских помойных кучах.

— А где моё место? — спросил доктор у Сумасвода. — В доме или у бочек?

— В доме много чести, там Дворцовая контора шныряет, — отвечал Сумасвод. — Пойдём к бочкам. Как свалится цаца какая на льду — тебя и кликнут.

— Хорошо. У бочек куда теплее, чем в доме.

Доктор ещё подумал — как же молодожёны, не помёрзнут ли в брачную ночь? Холод стоял такой, что козявки замерзали в носу, как же будут они спать, в ночи и в рубашках? Жестокий шутник этот князь Волынский со своими аллегориями.

Доктор подошёл к пылающей бочке, втиснувшись между гвардейцами и соглядатаями, и протянул к огню руки. Рядышком высился ледяной слон, и доктор, вглядевшись, понял, что эта скульптура — портрет. Того самого слона-ветерана, который гулял по Царицыну лугу. В складках слоновьего хобота лежал полосками бархатный мох, в точности как у того, настоящего.

Сумасвод вознёсся на вышку, на дежурство, а товарищ его спустился вниз и почти прижался к бочке, так замёрз. Гвардейцы тут же протянули замёрзшему флягу с водкой. Тот глотнул, закашлялся.

— Аж ухи трещат — морозяка! — сказал он весело. — Одно хорошо, дюк Курляндский теперь позволяет у шляпы ухи опускать.

И гвардеец похлопал варежками по полям шляпы, плотно прикрывавшим уши.

— Добрая душа, — похвалил дюка доктор.

— Хрен моржовый, — ответил гвардеец вполголоса, чтоб не расслышали шпионы, — всё равно лояльности не купит.

— Герр доктор, герр доктор! — от дома летел гофмаршал, в чулочках, с бантом на плече, упрощённая копия того гофмаршала, что обер, и голосил по-немецки: — В дом, скорее, у нас авария!

Доктор взял со снега саквояж и поспешил в дом. Это было интересно — увидеть, какова же дура ледяная изнутри. Провожатый семенил рядом, подталкивая под локоть, и по-немецки, но с французским прононсом щебетал:

— Мундшенк поскользнулся, на льду бух, поскорее, пока не примёрз, он весь в вине, там перелом или вывих…

Он всплёскивал ручками и при ходьбе ставил одну ногу точно перед другой, явно следуя какой-то внутренней моде Дворцовой конторы.

Изнутри ледяной дворец весь играл перекрещенной радугой, сияя и смеясь. Радужные пятна лежали на стеклянном полу, гладком, как зеркало царицы Савской.

— На полу стоило бы прочертить полосы, чтобы не скользить, — сказал доктор своему сопровождающему, — и вы бы не падали.

— Но станет некрасиво!

— Тогда извольте страдать.

В гостиной, словно в насмешку, выстроен был ледяной камин, в центре которого скромно плясало низенькое синее спиртовое пламя. Мебель вся была изо льда, и посуда, и фрукты, и только карты, которые невозможно оказалось вырезать, приморожены были к ломберному столику ледяной коркой, и глядели из-подо льда, как муха из янтаря.