Книга Саломея, страница 108 – Елена Ермолович

Князь расхохотался, даже расплескав вино, и за полу кафтана притянул Базиля к себе, усадив на поручень.

— То во Франции, друг мой, а герцог у нас с тобою здешний, доморощенный. Скажи, Базилька, а тебя чем можно купить?

Волынский спрашивал, веселясь, но из-за низкого тембра голос его всегда звучал грозно.

— Ничем, хозяин, — сказал Базиль тихо, не поднимая ресниц. — Я ваш.

— Мой, — тут же согласился его хозяин.

— Весь ваш. С тех пор, как вы изволили выкупить меня, спасти из плена.

Он почти шептал, и Федот отчаянно напрягал свои уши. Чёртов Базилька, выучился, по придворной моде, шипеть, как змея, ни слова не разберёшь.

— Хорошенький калмыцкий мальчишка и целый гвардейский полк! — зло рассмеялся Волынский. — Да, я слышал, от подобного даже умирали. Я и вправду спас тогда твою жизнь.

— Да, хозяин.

— Так помни.

— Ежедневно бога о вас молю…

— Не нужно. Просто — помни.

И Федот увидел из своего гнезда, как Базиль отставил бутылку на стол, гибко склонился и поцеловал хозяина, не в губы, всего лишь в кончик носа.

— Как же забыть такое, хозяин? Вернули мне жизнь, но украли душу, — Базиль отклонился от господина назад, как только что атаковавшая змея, и продолжил ровно, почти беззвучно. — Вернули жизнь, но забрали честь. И сердце, и волю. Отныне и навеки ваш.

— Целуешь — как жалишь!

Бинна Бирон поставила картонку на мольберт, чуть отошла назад. Контур намечен, можно приступать и красками. Река, заметённая снегом, и посреди реки, возле лунок, трое рыболовов. И крепость Петропавловская позади, туманная, страшная, как призрак неизбежно грядущего.

Две девицы-камеристки, косоглазенькая Кетхен и чернавка Софьюшка, раскрыли краски и приготовились подавать хозяйке по команде тряпочки, кисти и баночки. Кетхен помогла Бинне надеть передник, повязала бант из тесёмок на тончайшей талии. Учёная Софьюшка подала первую, широкую, кисть — для фона.

— Генерал-полковник и кавалер, Густав фон Бирон! — объявил с порога дворецкий.

— Проси! — кивнула Бинна, обмакивая кисть в свинцовый серый.

По коридору зазвенели шпоры, так, цокая коготками, приходила когда-то борзючка Флорка. С таким же несмелым «цак-цак» по паркету…

— Здравствуй, сестрица. Вижу, я не вовремя?

— Что ты, Густель, я всегда тебе рада, — ответила Бинна, полуобернувшись от картины и тут же поворотясь обратно. — Ты всегда разгоняешь мою меланхолию.

Густель подошёл, встал позади неё (о, это робкое «цак-цак» за её спиною!).

— Я, кажется, узнаю твоих рыболовов, сестрица. Справа сидит банкир Липман, посередине папа нуар Ушаков, а слева — это тюремный асессор, некто Хрущов, он у этих двоих на посылках.

Густель заговорил по-французски, чтобы не поняли камеристки. Он говорил с немецким акцентом, грязнейше, грубо, в точности как его старший брат.

— Ты шутишь, Густель! — сдержанно рассмеялась Бинна.

Но она опять полуобернулась к Густелю и любопытно скосила глаза.

— Отчего же, сестрица. Они частенько вот так встречаются, летом на берегу, зимой на льду, чтобы обсудить дела свои без шпионов. Шпионы наши бесятся, но им никак не подобраться по льду незаметно. Цандер локти себе кусает.

— Этот гобелен должен был называться «Рыболовы», но теперь я, наверное, назову его «Греховодники». Ведь по-французски это будет одно и то же слово, les pecheurs.