Книга Саломея, страница 105 – Елена Ермолович

Аксёль вернулся к Плаксину и ответил на его вопросительный взгляд словами молодой вдовы Масловой:

— И — ни-чего.

— И господин Бирон наказал господина Лёвенвольда за гибель своего обер-прокурора? — спросил Ван Геделе, уже прекрасно зная, что нет.

— Нет. Конечно же, нет. Бирон не защитил Маслова, не уберёг его, не остерёг — что такая его смелость опасна и может кончиться смертью. Он загребал жар чужими руками, и ему нравилось. А когда его орудие уничтожили — даже не наказал убийцу. Потому что не пожелал ссориться.

— Не то, Аксёль. Этот убийца господину Бирону дороже, чем все его протеже. Быть может, даже дороже всех.

— Мне нет дела, — скривился Аксёль, — до его пристрастий. Он должен был защитить. Он должен был наказать убийцу. И знаешь что? Такие гордые и неистовые господа, такие игроки, как мой господин Бирон, всегда оканчивают свой блистательный путь у нас в крепости. Я не простил ему подлости, и я жду его. В своём цвингере…

— Берегись, Аксёль! — Доктор осторожно положил руку кату на плечо. — Ты же не говоришь об этом никому? Люди разные кругом, особенно наши канцеляристы. Ты можешь сам оказаться на собственной дыбе.

— И кто будет меня пытать? — рассмеялся Аксёль. — Ванька Тороватый? Он меня на дыбу и не поднимет. Разве что Гурьянова призовут… — тут Аксёль совсем развеселился. — Ему это будут именины сердца.

— А кто это — Гурьянов? — спросил Ван Геделе.

— Профос, для исполнения наказаний. Ты бы видел сего гуся! Книжки читает, профессора Геррье-Дерода, «Квалифицированная казнь от альфы до омеги». Инструменты носит в саквояже тиснёной кожи, ручки у всех ножиков с перламутром. Тошнота. Мой предшественник, кат Михалыч, терпеть не мог сего пижона. Даже вызвал его на дуэль. Бились на площади. Каждый с кнутом… И кнут у Гурьянова тоже был с перламутровой ручкой.

— И кто победил?

— Гурьянов Михалычу ногу сломал, — отчего-то с удовольствием сказал Аксёль, а потом прибавил, и доктор понял причину радости. — Я тогда целым катом-то и стал. Михалыча после дуэли списали в инвалиды, сын его помер, и вот он — я. Целый кат.

Аксёль отвернулся от окна, подбоченясь, глаза его горели. Доктор увидел, что сосед его изрядно, да что там, ослепительно пьян.

— Я пойду домой, спать, — сказал он Аксёлю. — Спасибо за угощение и за компанию. Увидимся завтра в крепости. И вот ещё — не болтай так больше, если не желаешь обрадовать до слёз профоса Гурьянова.

Аксёль не ответил. Он допил вино и теперь глядел на дно стакана, как будто читал в винных подонках своё будущее, как в кофейной гуще.

На словах обе его женщины, Анна и Елизавета, предпочитали соколиную охоту. Охота с птицами помимо прочего подчёркивает статус, ибо доступна только особам царской крови. Но на деле лживые бабы практиковали охоту вольерную, палили с балкончиков по согнанным в кучу жертвенным животным. Загонщики собирали для них кабанов и туров, порою даже подпоенных водкой для пущего спокойствия, и отважные охотницы стреляли по лёгким мишеням. Анна почти не мазала, а Елизавета и здесь умудрялась попадать в егерей, неразборчивая слепая тетеря.

Герцог любил охоту загонную, хоть как-то симулирующую поединок, погоню, сложность в достижении цели. Даже если это лишь имитация, спектакль, поставленный в третьем императорском ягд-гартене. Поединок со зверем, пускай и не самый честный, вроде тех упражнений в крепости, для герра фон Мекка — когда победитель заранее определён. Но, всё равно, хоть что-то. Жаль, что сегодня придётся пропустить. Чёртовы бабы!..