Книга Саломея, страница 109 – Елена Ермолович

— Я принёс его тебе назад.

Густель вдруг выхватил из-за пазухи что-то крошечное, мгновенно сверкнувшее радугой в скромных лучах петербургского солнца, и бережно, на раскрытой ладони, протянул Бинне из-за спины. Кольцо, двойное, как таинственный знак бесконечности.

Бинна снова полуобернулась, удивлённо подняла брови и кольца не взяла.

— Напрасно ты его отнял, Густель. Мне его не жаль, а девочке эти бриллианты сделали бы приданое. Ты бездумно жесток, братишка. И я не возьму, у меня перепачканы руки.

— Фройляйн, подите вон, — по-немецки, умоляюще, приказал камеристкам Густель.

Кетхен и Софьюшка взглянули на хозяйку — та коротко кивнула — и топоча убежали за дверь.

Бинна наконец-то полностью повернулась к гостю и погрозила кистью.

— Что такое у тебя ещё, что ты стыдишься моих девчонок?

Густель спрятал кольцо в кулаке, опустил глаза, прикусил губу.

Он был младше брата на пять или семь лет — Бинна не помнила точно. Но он не снисходил до своей красоты, не лелеял её, как старший, напротив, ездил в походы, спал в палатках и даже на снегу. Он не подводил бровей и не запудривал под глазами. Не подчёркивал пудрами все эти тени под скулами, не выбеливал спинку носа, никогда не душился мучительным горчайшим мускусом. Был только собою, но… был он словно отражение брата в зеркальном коридоре, уже чуть бледнее и хуже.

— Что ты такое хотел, Густель?

— Я люблю тебя, сестрица. Давно люблю, с первого нашего дня, с первого нашего слова. Я прежде надеялся, что женитьба поможет о тебе позабыть, но так вышло, что сделалось только больнее. И я, наверное, именно за то наказан, что любил тебя. Я виновен в их смерти, жены и сына, оттого что душою я не был с ними.

— Что ты, Густель, нет. Так бывает, женщины умирают в родах, и ты не виноват.

— Я не знаю… Я всё ищу похожих, но они не ты, они не то. Похожи, но всё-таки не ты.

— Как отражения — в зеркальном коридоре, бледнее и хуже? — горько усмехнулась Бинна.

— О, да!

— Если любишь меня, ответь, какие у меня глаза. Не подглядывай!

Бинна, смеясь, отвернулась. Это был суровый экзамен. Даже муж цвета её глаз попросту не помнил, всегда глядел куда ниже.

— Серые, как здешнее небо, — тут же ответил Густель, тихо и нежно, — и ты чуть косишь, когда злишься. И щуришься, оттого что близорука. И на радужке правого глаза у тебя такая золотистая крапинка, как золотая песчинка. Видишь, я помню. У тебя родинка на правом мизинце и шрамы на тыльной стороне другой ладони — ты закрыла лицо рукой, когда в Вюрцау перевернулась карета, и стеклом тебе порезало руку. Ты не пьёшь вина и не переносишь пьяных. Ты совсем не боишься мышей, но боишься пауков и карамору. У тебя веснушки на скулах, они становятся видны к вечеру, когда осыпается пудра. Я вижу тебя, сестрица, порою даже только и вижу, что тебя одну. Я узнаю твои шаги, только твои, в переполненной зале, и когда мы танцуем с тобою, в первых парах, ты с мужем, и я с кем-нибудь, я всегда знаю, что за моей спиною — именно ты.

Бинна слушала, молча, теребя облитую свинцовым серым кисть, и не спешила поворачиваться. И пальцы её один за другим пачкались в краске.

— Отчего ты молчишь, сестрица? — Густель осторожно взял её за плечо и повернул к себе. — Ты плачешь?

Да, Бинна плакала, беззвучно и горько, и длинные слёзы текли по её щекам, стирая грим. Так любит её — и не тот!