Книга Танец против цепей, страница 116 – Алиша Михайлова, Алёна Орион

Их взгляды пересеклись через всю палату.

Несколько секунд, растянувшихся в вечность, они молча смотрели друг на друга, через пропасть недопонимания, накопленных обид, невысказанных упрёков и долгих лет тихого отчуждения. Затем сумка выскользнула из ослабевших пальцев Анны Николаевны и глухо ударилась о блестящий линолеум. Из неё выкатилось яблоко, скромный подарок, и с тихим стуком подкатилось к ножке кровати. Этот звук словно разбил оцепенение.

Анна Николаевна рванулась вперёд, едва не споткнувшись о край коврика, и схватила Ольгу за плечи. Её пальцы, холодные, но сильные впились в тонкую ткань больничной рубашки, сжимая почти до боли.

— Оленька! Господи, что случилось?! — голос сорвался на пронзительный вскрик, полный животного страха. — Почему ты не отвечала?! Почему плачешь?! Что с тобой?! Что сказали врачи?! Оля, говори же, я с ума сойду!

Ольга смотрела на это родное, любимое лицо, искажённое тревогой, и новые слёзы, горячие, солёные струились по её щекам, смешиваясь с уже высохшими дорожками. Она попыталась что-то сказать, но слова застряли в горле, превратившись в плотный, давящий ком. Мама слегка встряхнула её, не грубо, но отчаянно, словно пытаясь вернуть к реальности:

— Оля, ты меня доконаешь! Я же умираю от страха! Что произошло?! Это серьёзно?! Ты больна?! Скажи мне!

И тогда, глубоко вдохнув воздух, пропитанный смесью страха и робкой надежды, Ольга выдохнула:

— Я беременна, мам.

Голос прозвучал непривычно, сдавленно, с лёгкой хрипотцой, на грани между счастливым смехом и новым потоком слёз.

В палате воцарилась абсолютная, звенящая тишина.

Анна Николаевна медленно, будто в замедленной съёмке, разжала пальцы. Руки безвольно опустились, повисли, как плети. Она отступила на полшага, моргнула раз, другой, всё ещё не в силах осознать услышанное. Губы беззвучно шевелились, пытаясь повторить это невероятное, невозможное слово. Пошатнувшись, она нащупала позади себя жёсткий пластиковый стул и тяжело опустилась на него, словно вдруг лишилась всех сил. Стул жалобно скрипнул под её весом.

— Но… это же невозможно, — прошептала она, и в голосе звучало абсолютное, непробиваемое недоумение. — Оля, ты же… вы с Мишей столько лет пытались… У тебя был диагноз. Врачи, лучшие специалисты, они же сказали, что ты не можешь… Как это… как вообще… — слова обрывались, путались, не складываясь в цельную картину. Она смотрела на дочь широко раскрытыми, помутневшими глазами, словно перед ней возник призрак, нечто, опровергающее все законы её мира.

Ольга резко провела тыльной стороной ладони по лицу, грубо, нетерпеливо, размазывая слёзы и тушь, оставляя на щеках тёмные, неровные следы.

— Мам, — заговорила она тихо, взвешивая каждое слово, словно острые осколки, которые можно нечаянно порезать душу, — Тот врач… которого так настойчиво нашёл и рекомендовал Михаил… Это он поставил мне диагноз. Бесплодие неясного генеза. Говорил, что шансов почти нет. Что с моей физиологией… что это будто бы не предусмотрено самой природой.

Мама кивнула машинально, всё ещё цепляясь за привычную, обжитую версию реальности:

— Да, дочка, я помню. Миша так переживал, бедняга. Столько денег, сил, времени ушло на обследования, лечение, на эти бесконечные витамины… Он так хотел ребёнка. Но… судьба, видно, распорядилась иначе.