Книга Мы (не)возможны, страница 71 – Инна Инфинити

Глава 38. Нам нужен план

Из папиного кабинета я выхожу, словно кирпичом по голове прибитая. У меня нет ни слез, ни истерики. Только ступор. Полнейший ступор. Я стою в коридоре, привалившись спиной к двери отцовского кабинета. Мысли лихорадочно разбегаются в разные стороны, я не могу ухватиться за какую-то конкретную. По позвоночнику ядовитой змеей ползет абсолютно животный страх. Страх за Германа. Я даже не представляю, что будет, если папа реализует свою угрозу. А я по его глазам видела: он не шутит. Еще сегодня утром я наблюдала разбитую и несчастную Эллу, которая со дня на день ждет судебного приговора для Севастьяна. Меня настигнет такая же участь, как Эллу?

Из кухни доносится звук упавшей посуды.

— Да что ж такое! — ругается мачеха.

Ее голос немного отрезвляет. Я отрываюсь от двери и шагаю по коридору. Обычно я хожу тихо, но сейчас мои шаги в мягких домашних тапочках звучат гулко. Вхожу на кухню и застываю в дверях. Мачеха поднимает с керамогранитного пола осколки тарелки. Замечает меня и выпрямляется во весь рост. Несколько секунд молча меня рассматривает.

— Здравствуйте, Вероника, — произносит свысока. — Как отпуск?

Я пытаюсь понять по ее мерзкой физиономии, знает ли она про нас с Германом. Отец рассказывал ей? Мачеха глядит на меня надменно, как госпожа на прислугу. Именно так она смотрела на меня, когда вышла замуж за папу и переехала в наш дом. Мне было десять лет, и я была никто. Когда я вернулась в Москву в октябре, отношение тети Люды ко мне резко изменилось. Она стала любезничать со мной, пытаться дружить. Несколько раз предлагала провести вместе выходные за шопингом в ЦУМе. Я понимала: это потому что я теперь не слабый беззащитный ребенок, а человек, который может противостоять ей на равных. Если не можешь победить врага, то сделай его своим другом. Такую тактику избрала мачеха, когда я вернулась домой осенью. Но сейчас она глядит на меня так, будто едва сдерживается, чтобы не наброситься и не выцарапать мне глаза. Я делаю вывод, что ей известно про меня и Германа.

— Замечательно, — улыбаюсь во весь рот, несмотря на то, что тело сковано животным страхом. — Это был лучший отпуск в моей жизни.

Она аж трястись начинает. Клянусь, осколок тарелки дрожит в ее пальцах.

— Вы что-то разбили? Плохая примета, — цокаю.

— Наоборот — на счастье.

— На чье счастье, интересно?

— Я разбила, значит, на мое.

— Ммм, — тяну. — Что-то по вам не видно, что вы счастливы. Что-то случилось? Может, что-то с вашей дочкой?

— С Леной все хорошо, — ее голос звенит от напряжения.

Мне трудно находиться рядом с мачехой. У меня сердце разрывается за судьбу Германа, за нашу с ним судьбу. Упражняться в сарказме — это последнее, что я хочу сейчас делать. Ничего больше не говоря мачехе, я разворачиваюсь и выхожу из кухни. В свою комнату буквально бегу. Закрыв за собой дверь на замок и не включив света, падаю на кровать. Вот теперь спазм сковывает горло. Закрыв ладонью рот, я беззвучно плачу.

Я отказываюсь представлять Германа за решеткой. Это за гранью моего понимания. Но то, что я увидела в папиной папке, тянет на приличный срок. За экономические преступления в нашей стране строго наказывают. Я не знаю, возможно ли при помощи хороших адвокатов доказать, что Герман действовал в интересах компании, и вообще, наказание должен нести генеральный директор, то есть мой папа. Но что-то мне подсказывает, что отец себя подстраховал...