Книга Мое имя Морган, страница 106 – Софи Китч

— Ничего! – взвилась я, перекрывая ей путь, но она проскользнула мимо, нагнулась к очагу и понюхала вытащенную из котелка ложку.

— Взвар из болотной мяты? Да еще такой крепкий… Морган, зачем он тебе понадобился? – Я замерла, и ей хватило единственного взгляда в мою сторону. Она с грохотом уронила ложку. – Бог мой, запертая дверь… мята… Вы с Акколоном… что? Ты предохраняешься от беременности?

— Элис, послушай, – начала я. Элис выпрямилась, подбоченившись, и мне стало ясно, что ее не обведешь вокруг пальца. – Хорошо, ладно. Акколон был тут со мной несколько ночей подряд. И этот взвар… кажется мне разумной мерой.

Глаза подруги широко раскрылись от потрясения, рот приоткрылся, и я приготовилась к ее неодобрению или, хуже того, осуждению. Вместо этого она поспешно покосилась через плечо в сторону своей комнаты, а потом опустила руки и вздохнула.

— Вы любите друг друга, – сказала она. – Ни одного из вас нельзя за это винить. Сердцу не прикажешь – мы любим того, кого любим.

Элис опустилась на колени перед очагом, налила полную чашку взвара и вручила ее мне.

— Si non caste tamen caute, – сухо проговорила она. «Если не целомудрие, то хотя бы осторожность», эту фразу частенько повторяли вдовы в аббатстве, делая вид, что обсуждают былое и не замечают нас. – И что же у вас теперь за отношения?

Я не смогла ответить. Мы не обсуждали этого с Акколоном; мы были слишком очарованы друг другом и обоюдным наслаждением, захвачены могуществом этой новой силы, чтобы загадывать что-то наперед.

Наши тихие слова в сумерках были проповедью любви и радости и сожаления о проведенном врозь времени. Мы не пытались разобраться, чем это чревато и не произошло ли с нами необратимых изменений.

— Не знаю, – наконец сказала я. – Знаю только, что люблю его сильнее, чем казалось возможным раньше. – Я пригубила взвар; он был крепким и горьким, а значит, наверняка эффективным. Увы, для всего остального не существовало ни микстуры, ни молитвенного прошения.

В дверь, соединяющую наши комнаты, постучали, вошла Тресса, сделала мне реверанс и улыбнулась Элис.

— С вашего позволения, леди Элис, леди Морган, королевский двор прибыл.

Под конское фырканье и позвякивание сбруи королевский поезд въехал на двор замка, привезя с собой суету, хаос и одновременно строгий церемониал, с которыми я не сталкивалась со времен, предшествующих свадьбе Элейн. Утер и матушка появились первыми: возле нее был сэр Бретель, возле него – сэр Ульфин и незнакомый рыцарь в великолепном зеленом одеянии с золотым вепрем на груди.

За ними следовала разодетая свита: какие-то люди все с тем же вепрем на знаменах; лорды из королевского совета Утера; клирики в парче; фрейлины матушки, окруженные разодетыми рыцарями Пендрагона. Последними явились оруженосцы, охотники и сокольничие с помощниками, на перчатках у которых сидели ловчие птицы в клобуках. Из всей этой толпы я знала едва ли каждого четвертого.

Матушка сразу заметила, что я стою в дверях. Отбросив все царственные манеры, она со слезами заключила меня в благоухающие розой объятия и принялась гладить по голове, будто я была заблудившейся и найденной малышкой, а не вернувшейся по королевскому зову из изгнания взрослой строптивой дочерью.

— Морган, доченька! – Она коснулась ладонью моего лица. – Такая взрослая, такая красивая. И так расцвела настоящей женственностью. – Сама матушка на удивление мало изменилась: волосы ее оставались золотистыми, как майское утро, кожа – розовой и безупречной, она не располнела и не похудела ни на дюйм с тех пор, как мы виделись в последний раз. – Как тебе жилось в монастыре Святой Бригиды, дитя мое?