Книга Последняя песнь бабочки, страница 89 – Иван Любенко

— Да, — согласился собеседник. — Несправедливость в том, что все — и добрые, и злые — принимают смерть в одних и тех же муках. Одна лишь надежда, что там — на Небесах — кого-то ждёт рай, а кого-то ад.

— Блажен, кто верует, что всё так просто, — с горькой усмешкой отозвался Клим. — Но не кажется ли вам, что эта надежда слишком удобна для тех, кто правит миром? История учит, что алтарь всегда поддерживал трон. Разве церковь хоть раз пошла наперекор воле монарха, затеявшего кровопролитие? Увы, обычно священники первыми благословляли полки на бойню. Вспомните хотя бы ваших королей: сколько еретиков сгорело на кострах не ради чистоты веры, а ради укрепления власти? Любой, кто смел мыслить иначе, объявлялся врагом. Всякий просвещённый человек понимает: внешнее великолепие храмов, золото риз, гром органов — всё это грандиозная декорация, призванная внушить трепет перед вечностью и страх наказания. Только вот беда — душегубов от этого не убывает. А знаете почему? — Ардашев внимательно посмотрел на Поля, не ожидавшего подобной откровенности и оттого напуганного, и заключил: — Потому что страх не работает там, где нет искренней любви, а иные пастыри сами давно перестали служить образцом нравственности. Люди чувствуют эту фальшь. И всё же вот вам парадокс человеческой натуры: прекрасно осознавая всё несовершенство земной церкви, я сам прихожу в храм, молюсь и ставлю свечи. Видимо, рассудок твердит одно, а сердце просит иного.

— Простите, месье! — В испуге тряхнул головой санитар, словно отгоняя наваждение, и даже на шаг отступил. — Но то, что вы сейчас сказали, — страшная крамола. Я — истинный христианин. Для меня вера — не декорация, как вы изволили выразиться. Я привык смирять плоть постом и укреплять дух молитвой. Храм — это единственное место на земле, где моя душа очищается от липкого дыхания смерти и обретает покой. Поймите же: если бы не Господь и Его милосердие, я давно лишился бы рассудка на этой работе. Умоляю вас, не ведите со мной больше подобных речей, это грешно.

— Вы правы, не стоит навязывать чужую точку зрения кому бы то ни было, — согласился Клим и принялся дальше изучать тело.

Его взгляд скользнул ниже. На Беатрис оставался роскошный сиреневый шёлковый пеньюар, ставший её последним нарядом. На ногах в чёрных чулках не просматривалось ни синяков, ни гематом, ни следов побоев, волочения или ударов. Ардашев опустил простыню. Осмотр подтвердил, что жертва не сопротивлялась и её не тащили по полу.

— А почему её не раздели? — спросил Клим.

— Пока не поступило указаний. Следователь всё решает, — объяснил Поль.

— Благодарю вас. Вы очень мне помогли.

— Не стоит благодарности, месье. Я рад, если смог оказаться полезен. Берегите себя. И не говорите посторонним то, что сказали мне. Вас могут неверно понять.

— Спасибо, — ответил Ардашев и на прощание пожал руку санитару.

Ладонь Поля показалась тёплой, а взгляд — приветливым, несмотря на явное неудовольствие, вызванное рассуждениями русского подданного.

Клим вышел из подвала, и тяжёлая дверь захлопнулась, отрезав тишину морга. Он глубоко вдохнул свежий воздух. Впереди ждала жизнь, а позади, в царстве теней, остался добрый, отзывчивый человек, продолжавший тихое служение в обители вечного покоя.

«Побольше бы таких людей», — подумал Ардашев, направляясь к экипажу.