Книга Последняя песнь бабочки, страница 74 – Иван Любенко

— Брошенная, — прошептала она отражению. — Никому не нужная.

Внезапно в полумраке, там, где стекло ловило очертания гардеробной, сгустился мрак. И что-то шевельнулось за спиной.

«Ну вот, глупышка, вернулся, — радостно пронеслось у неё в мыслях. — Одумался? Совсем ещё мальчишка! Немного позлюсь и прощу».

Она не посмела обернуться, боясь спугнуть хрупкую надежду на счастье. Взгляд прикипел к силуэту в стеклянной глубине.

— Жан? — тихо прошептала она. — Иди ко мне.

Тень отделилась от тяжёлой портьеры. Фигура приблизилась бесшумно, словно призрак.

— Я знала, что ты не сможешь уйти так, — начала она, улыбаясь сквозь подступающие слёзы.

Ответа не последовало. Вместо слов руки в тёмных перчатках взметнулись вверх. Тонкая прочная нить, натянутая между кулаками, хищно сверкнула в свете газового рожка. Петля захлестнула горло Беатрис. Люстра и потолок поплыли перед глазами. Она судорожно взмахнула рукой, сбив со столика хрустальный флакон. Звон разбитого стекла стал последним аккордом, наполнившим эту комнату, прежде чем её поглотила вечная, бездонная тьма…

II

Утро ворвалось в Ниццу ослепительным солнцем, но на бульваре Симье царило мрачное оживление. К воротам виллы «Нуари» подкатил тяжёлый экипаж префектуры. Первым на гравий выпрыгнул инспектор Бертран. Следом, кряхтя, выбрался судебный медик с неизменным пухлым саквояжем. Последним, прижимая к груди громоздкий треножник, из коляски вывалился суетливый человечек в поношенном сюртуке.

У парадного входа прибывших встретила заплаканная горничная в сопровождении хмурого ажана, охранявшего дверь. Девушка, теребя край ситцевого носового платка, дрожащей рукой указывала путь наверх. Бертран кивнул постовому и решительно взбежал по ступеням.

Хаос в будуаре говорил о недавней ссоре: выдвинутые ящики бюро, разбросанные письма и разбитый флакон дорогих духов. Мадам Беатрис Нуари лежала на ковре. Сиреневый шёлк пеньюара задрался, обнажая голую коленку. Домашние атласные туфли валялись в разных местах. Чулок цвета слоновой кости опоясывал её шею.

Анри Бертран, окинув взглядом разгром, резко обернулся к служанке, жавшейся у порога.

— Ваше имя?

— Мари, господин инспектор, — пролепетала та, не смея смотреть на труп хозяйки.

— Вы слышали шум борьбы?

— О, это было ужасно! — девушка снова всхлипнула. — Около одиннадцати вечера начался скандал. Жан Бюжо… этот кавалер… он вопил так, что звенели стёкла! Требовал наличные, называл мадам страшными словами. Хозяйка плакала, умоляла его успокоиться. А потом дверь захлопнулась, и наступила тишина. Я думала, они просто повздорили. Мадам Нуари так обожала эту виллу, всегда приезжала сюда из Парижа за покоем, ведь дом принадлежит их семье уже полвека. Кто же знал?..

— Успокойтесь, Мари, — сухо прервал её Бертран. — Посмотрите внимательно вокруг. Что пропало? Проверьте ящики.

Горничная, шмыгая носом и стараясь не наступать на разбросанные бумаги, боязливо обошла комнату. Она заглянула в распахнутое бюро, затем метнулась к столику у зеркала.

— Шкатулка, — прошептала она, прикрыв рот ладонью. — Исчезла большая инкрустированная шкатулка! Она всегда стояла вот здесь, на мраморе. Госпожа хранила в ней фамильные ценности.

— Они дорогие? — быстро спросил сыщик.

— О, я не знаю, сколько они могут стоить, — растерянно развела руками девушка. — Я в ювелирных украшениях не разбираюсь. Но госпожа очень ими дорожила, никогда не расставалась.