Книга Последняя песнь бабочки, страница 73 – Иван Любенко

— Ах, не дашь?

Жан метнулся к бюро красного дерева и с грохотом выдвинул верхний ящик. На ковёр полетели счета, приглашения и надушенные конверты. Он рылся в бумагах, отшвыривая их в стороны как сухие листья.

— Сам возьму! Где они? Где ты прячешь жалованье для прислуги?

— Прекрати немедленно! — Беатрис вскочила, пытаясь перехватить его руку. — Это моё имущество! Ты не имеешь права!

— Твоё? — Он резко развернулся, стряхивая её ладонь со своего рукава словно назойливое насекомое. — А я? Я тоже твоя собственность? Твоя комнатная собачка?

— Ты с ума сошёл? Успокойся. Посмотри на себя, ты дрожишь!

— Нет, я не сумасшедший. Я просто хочу жить, а не подыхать в тюрьме вместе с крысами! — Он шагнул к ней, загоняя в угол между столиком и стеной. — Ты думала, я буду вечно терпеть твои капризы ради жалких подачек? Ты думала, я здесь ради твоих прекрасных глаз?

Беатрис отступила, упёршись в край столика.

— Жан, остановись. Мы ведь любим друг друга.

— Любим? — Он хрипло рассмеялся и грубо схватил её за подбородок, впиваясь пальцами в кожу и задирая её голову вверх, к свету лампы. — Посмотри в зеркало, Беатрис! Что там любить? Эти жировые складки? Эту дряблую шею? Этот запах увядания, который не перебить даже литром духов?

— Жан, мне больно, — прошептала она, хватаясь за его запястье.

— А мне больно было ложиться с тобой в постель каждую ночь! — брызгая слюной ей в лицо, выкрикнул он. — Меня тошнит от твоей старости! Я любил твои франки, дура! Твои подарки! Твой счёт в банке!

Он отпустил её подбородок с такой резкостью, что голова Беатрис откинулась назад. Жан схватил с мраморной столешницы тяжёлую инкрустированную шкатулку.

— Нет! — вскрикнула она, подавшись вперёд. — Это фамильные драгоценности!

— Теперь это моя компенсация! За всё!

Мадам Нуари вцепилась в лакированный бок дорогой вещицы обеими руками, пытаясь вырвать её.

— Отдай! Вор! Я вызову полицию!

— Отцепись, старая потаскуха! — прохрипел он и толкнул её в грудь.

Каблук домашней туфли подвернулся. Она взмахнула руками и чуть было не рухнула на пол, но, ударившись о стену, сохранила равновесие. Любовник, прижимая к груди добычу, выскочил в коридор. Тяжёлая дверь закрылась с таким грохотом, что подвески на люстре жалобно звякнули.

В будуаре воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов. Беатрис потёрла плечо. Ушибленное место ныло, но невидимая рана в груди пекла куда сильнее и разливалась огнём обиды.

Она приблизилась к высокому венецианскому зеркалу. Из глубины амальгамы на неё взирала раздавленная, чужая женщина. Тушь потекла, прочертив на щеках тёмные дорожки, похожие на трещины в старинном фарфоре. Яркий кармин, ещё недавно суливший поцелуи, теперь размазался нелепым кровавым пятном.

— Глупая, — беззвучно шевельнулись губы, и пальцы коснулись ледяной поверхности. — Какая же ты наивная, Беатрис.

Вдова Нуари. Этот титул она носила уже десять лет. Поначалу — с гордостью, храня память о любимом супруге. Позже — по привычке. И наконец — с щемящей тоской. Сыновья выросли, разлетелись из гнезда, присылая на Рождество лишь сухие, вежливые открытки. Огромный особняк в Париже превратился в мраморный склеп, где эхо одиноких шагов звучало громче человеческого смеха. Да и вилла в Ницце мало чем от него отличалась. Разве это преступление — хотеть тепла и человеческой ласки? Чтобы кто-то восхитился новым платьем, наполнил бокал вином за ужином, чтобы рядом ощущалось живое дыхание. Эта связь должна была стать билетом в прошлое — в то время, когда она была юна, желанна, любима. Но оплаченная мечта о прекрасном будущем обернулась дорогой в никуда — принесла предательство и презрение. Её ненавидели. Беатрис смочила край полотенца, стирая со щёк чёрные полосы.