Книга Последняя песнь бабочки, страница 70 – Иван Любенко

Бертран мысленно усмехнулся, и его усы дрогнули. «Ах, вот оно что! — пронеслось у него в голове. — Значит, месье Ардашев набрался ума именно от этого старикашки. Вот откуда он узнал про выгонку куколок и зимовку. А мне преподнёс это как собственное озарение, хитрец».

— И что же спрашивал у вас этот любознательный русский курортник? — уже спокойнее поинтересовался инспектор.

— То же самое, что и вы. — Дейер надел очки и вернулся к препарируемой бабочке, ласково расправляя ей крыло пинцетом. — Он интересовался мёртвой головой. Спрашивал, откуда она может взяться в Ницце ранней весной, когда ночи ещё холодны. Я объяснил ему технологию выгонки куколок. Рассказал, как можно обмануть природу с помощью влажного мха и тепла. Он очень внимательный слушатель. В отличие от вас, он искал знания, а не преступника. И он понимает эстетику…

— Эстетику убийства? — грубо перебил Бертран.

— Эстетику сохранения, — поправил музейщик. — Знаете, инспектор, женщины и бабочки очень похожи. Яркие наряды, порхание, стремление к свету… И такая хрупкость. Одно неловкое движение — и пыльца осыпается, красота увядает. Чтобы сохранить это великолепие, нужно остановить время.

Бертран почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок.

— И как же вы останавливаете время?

Музейщик отложил пинцет и смерил полицейского снисходительным взглядом, словно учитель — нерадивого ученика.

— Любители вроде школьников или праздных туристов используют эфир или хлороформ. Это варварство. От него насекомые деревенеют, их мышцы сводит судорогой, и расправить крылья, не сломав их, становится мучением. К тому же этот препарат убивает некоторые оттенки — нежный зелёный цвет превращается в грязно-жёлтый. Нет, настоящая красота требует профессионального подхода.

— И каков же он у вас? — сыщик напрягся, чувствуя, что разговор заходит на опасную территорию.

— Kalium cyanatum — цианистый калий.

Дейер произнёс это название с какой-то особенной, пугающей нежностью.

— Цианид? — переспросил полицейский. — Смертельный яд?

— Самый гуманный и самый эффективный. Я использую специальные морилки с гипсом, пропитанным ядом. Смерть наступает мгновенно. Никакой агонии, никакого трепетания, которое могло бы повредить чешуйки. И главное, — учёный поднял палец вверх, — мышцы остаются мягкими и податливыми. Тело становится послушным. Вы можете придать ему любую позу, распять крылья так, как вам угодно, зафиксировать их в идеальной симметрии.

Сыщик завороженно слушал старика, представляя, как он затягивает на нежной женской шейке лигатуру. «Тело становится послушным… Придать любую позу» — эти слова стучали в висках Бертрана набатом.

— У вас здесь, в музее, хранится цианистый калий? — хрипло спросил полицейский.

— Разумеется. В достаточных количествах для моих нужд. И, смею вас заверить, я умею с ним обращаться. Одно неосторожное движение, случайный глубокий вдох над свежей банкой — и человек отправится вслед за бабочкой. Вечный покой. Красота, застывшая навеки.

Анри Бертран почувствовал, как сжимаются кулаки. Перед ним сидел не просто учёный сухарь. Перед ним находился безумец. Маниак, который оправдывает свои зверства псевдонаучным бредом и имеет под рукой арсенал смертельных ядов.

— Где вы были в ночь с 13 на 14 марта? И 23-го? — резко, почти выкрикнул он, переходя в наступление.