Книга Запасные крылья, страница 84 – Лана Барсукова

— А кто такой Рохля? – спросила Варя.

— Никто, – поспешно ответил Василий. – Просто солдат.

— Ну, может, и просто, а вот Сергей Парамонов не просто, а целый ефрейтор. Помнишь такого? Авторитет у него был, все знали. Перед ним даже дурачок Зуев заискивал. Так вот, – Петрунин снова икнул и опрокинул стопку, – жуткое дело, калекой демобилизовался.

Василий застыл и убрал руки со стола, чтобы никто не видел, как они задрожали.

— Там я тоже деталей не знаю, но в общих чертах дело было так. Пошел он на кой-то ляд по бережку прогуляться, ну и поскользнулся. Весной дело было, лед совсем тонкий. И так неудачно вышло, что льдинка, сука, попалась острая как нож. Ну, ему сухожилие-то и перерезало. Вжик, и все!

— Сильно, – мрачно прокомментировал Василий.

— Подожди, это еще не сильно. Его в больничку быстренько привезли, а там сидит такой Айболит, пришьем, говорит, все что надо. Будет лучше, чем было. Пришили. И что бы ты думал?

Майор выдержал эффектную паузу.

— Занесли заразу! Врач потом божился, что весь инструмент обработанный, а толку-то от его клятв. Нога гнить начала. Отняли на фиг. Так на одной домой и ушел.

— Страсти какие, пойду я. – Варя закончила с посудой, вытерла руки и вышла из кухни.

Василий смахнул пот со лба.

— А третий был Зуев? – глухо спросил он.

— Ты откуда знаешь? Кто-то из наших писал?

Стрежак только мотнул головой. В горле стоял ком, говорить он не мог.

— Так вот, Зуев, значит, – продолжал Петрунин, которому явно нравилась роль рассказчика. – После Парамонова месяц прошел, и нате вам, получите и распишитесь. Это вообще как в кино. Поехал он, значит, в районный центр, с командировочным предписанием, как положено. Все дела сделал и назад. Перед поездкой залил в бак бензин, свидетели есть. И дальше непонятно. То ли он по дороге половину бензина каким-то барыгам слил, то ли изначально недолил, только машина встала, и этот дуралей решил пешком пойти. В принципе, нормальное решение. Уже тепло, до гарнизона рукой подать. Только не повезло парню. Молнией шарахнуло.

— Сильно?

— Может, и не сильно, но насмерть.

Василий молча налил водку в стопки, захватанные жирными пальцами, и они, не чокаясь, выпили.

— И что характерно, – не мог остановиться майор, – все из одного взвода. Три несчастья в одном взводе – бывает же такое.

— Четыре, – угрюмо поправил Стрежак.

— Что четыре?

— Смерти четыре.

— А кто еще?

— Рядовой Танат Ятгыргын.

— А-а, тот дезертир? Точно, было дело.

У Стрежака зубы лязгали о стекло, он выглядел взволнованным и испуганным.

— Ты не заболел, Василий Иванович?

— Собака, льдина и молния, говоришь? – вместо ответа, как будто про себя, проговорил Стрежак. – Природу в союзники взяла… Отомстила, значит. Природа матери никогда не откажет…

И, не прощаясь, он как контуженый вышел из кухни. Рухнул на кровать, не раздеваясь, обхватил голову руками и заскулил, путаясь в чувствах сострадания и удовлетворения от свершившегося возмездия.

А сердце бухало, разгоняя взбудораженную кровь, разрывая сосуды, ставшие вдруг тесными оковами. И с каждым толчком крови в голове прояснялось: Варя не сумасшедшая, клятая гречка каким-то загадочным образом связана с этими страшными историями. Василий, покрываясь липким потом страха, против воли и разума осознавал непостижимую связь этих событий, их причастность к чему-то целому, что он не может ни ухватить, ни понять. Сквозь закрытые веки он видел смерч, выросший от земли до неба, в черной воронке которого мелькали перекошенные болью и страданиями лица. Не разобрать, не разглядеть. Но вот смерч приблизился, его ветер зашевелил седые волосы на голове Стрежака, и совсем рядом в потоке безудержного вращения мелькнуло отрешенное лицо тщедушного Таната Ятгыргына, а следом кровавая маска обкусанного собакой Рохли. Еще секунда, и нет их, утянуты в черную воронку. Но тут на поверхность воздушного столба выброшен Парамонов, тщетно прорывающийся через частокол льдинок, таких мелких и таких всесильных. Ветер тут же уминает его в пасть смерча под легкое дребезжание льдинок. Воронка все ближе, все ожесточеннее ее вращение. Так близко, что, когда из черного потока выныривает Зуев, Василий может разглядеть паутину кроваво-лиловых ожогов, которые, как капиллярная сеть, покрывают тело лейтенанта. «Не надо!» – беззвучно кричит Василий. «Не выдержу! Пощади!» – орет он в пустоту, открывая немой рот, как выброшенная на берег рыба. Он знает, что увидит сейчас. И не ошибается. Из сердцевины воронки, из ее сокровенного нутра проступает до боли знакомое лицо, зацелованное и омытое слезами. «Витюша, сынок!» – радуется и ужасается отец. Стрежак успевает подумать, что Витюша всегда любил ветер, любил запускать воздушные змеи и бумажные самолетики. В глазах сына упрек и прощение, он машет тоненькой рукой, словно предлагает присоединиться. Стрежаку очень страшно, но потерять сына во второй раз выше его сил. «Витюю-ю-юша! Я с тобой!» – кричит он, пытаясь перекричать ветер. Он очень боится упустить из вида сына, так боится, что страх смерти отступает, сгорает в топке отцовской любви. Смерч накрывает Стрежака и оказывает ему незаслуженную милость, позволяя обнять сына.