Книга Запасные крылья, страница 81 – Лана Барсукова

— Это жестоко! – закричал полковник. – Будь прокляты все твои звезды, твое небо, твои законы!

Женщина только усмехнулась.

Тут Варвара, о которой они почти забыли, тихо встала на четвереньки и поползла к ногам незнакомки. Она не поняла ровным счетом ничего. Кто эта женщина? О каком ее сыне идет речь? При чем тут звезды на погонах и на небесах? Но сквозь эту тотальную неразбериху прорывалось осознание чего-то важного, что ни в коем случае нельзя упустить. Она ползла и молила:

— Прошу тебя. Прошу. Прошу.

А что именно она просит, и сама толком не знала.

Слезы Варвары падали на пол, как кровь на жертвенный камень, и гасили гнев в глазах черной женщины. На ее лице мелькнула тень сострадания. Но тут же спряталась за неподвижностью лица, напоминающего каменную маску. Она стояла истуканом, словно обдумывая что-то.

Когда Варвара доползла и обхватила ноги, пряча зареванное лицо и нечесаные волосы в длинных черных одеждах незваной гостьи, продолжая шептать бесконечное «прошу, прошу», та медленно сняла с руки перстень с зеленым камнем и властно надела его на безвольную руку Варвары.

— Звезды соединили, так тому и быть, – сказала она непонятные слова. – Прими мой дар.

— Спасибо, – бесцветно поблагодарила Варвара.

— Не говори так. Это тяжелый дар. – Потом, помолчав, суровая гостья добавила: – Не благодари и не проклинай.

Изумленно разглядывая кольцо, Варвара расцепила руки, и странная гостья, освободившись из ее объятий, пошла прочь. Не оглядываясь, переступила порог и никогда больше не появлялась ни в этой квартире, ни в этом военном городке, ни в жизни Василия и Варвары. Они ее больше не увидят. И никогда не забудут.

С той поры жизнь Василия стала невыносимой. Появилось чувство, что он потерял не только сына, но и жену. Варвара, раздавленная горем, ходила как живой труп и ни на минуту не расставалась в мыслях с Витюшей. Она или разговаривала с ним, или молчала о нем. Василий боялся, что она сойдет с ума.

Уповал только на время. Говорят, оно лечит. Иначе человеческий род уже вымер бы, захлебнувшись в горе.

И вот когда начало казаться, что раны рубцуются, что день становится отличим от ночи, появилась новая напасть. Варвара вдруг стала заговариваться, бродить по придуманным мирам. В такие моменты она замирала, глаза закатывались, обнажая белки, а лицо становилось таким отрешенным, что Василий бледнел от страха. Лидия Ивановна, продолжавшая опекать Стрежаков, говорила, что это последствия перенесенного горя, надо потерпеть. Василий терпел, иногда только спрашивал:

— Лидия Ивановна, ну я бы еще понял, если бы к ней Витя приходил, а то ведь стыдно сказать, ерунда какая.

— Давай рассказывай, раз начал. – Они давно перешли на «ты», но обращались друг к другу по отчеству.

— Она все время про какую-то сковороду талдычит. Говорит, что горит что-то, огарыши какие-то ей мерещатся. Ну это-то откуда?

— Господи, сохрани и помилуй. – Лидия Ивановна перекрестилась, что позволяла себе только в кругу близких людей.

— И ведь я думал, что со временем как-то утихнет, рассосется. А выходит, наоборот, день ото дня только хуже. Сначала она сама испугалась, говорит, что прямо четко так сковороду увидела. Только, говорит, плита не наша и кухня чужая. А потом больше. Через несколько дней давай мне говорить, что на той сковороде огарыши маленькие, как булавочные головки. А вчера до того дошла, что усмотрела там гречку! Гречневая крупа, говорит, горит на этой проклятой сковороде. А кухня все та же, не наша. Лидия Ивановна, дорогая ты моя, делать-то что? В город везти? Так ее в дурку закроют, и как тогда жить? Если она там про гречку скажет, то все, закроют, как пить дать.