Книга Запасные крылья, страница 83 – Лана Барсукова

Но если нашлась в душе приоткрытая створка, куда залетел ветер Русского Севера, обдав прохладой, настоянной на брусничных листьях, то нет от этого спасения. Сводит душу в тисках любви, невысказанной и непроходящей.

Так вышло и с Василием. Вдоволь поколесил он с женой по военным городкам. Но только тут, под Архангельском, понял Василий, что нашел место, где хочется кинуть якорь. Не нужны ему ни жаркие краски юга, ни ночные песни цикад. Тихая, неброская, напрочь лишенная кокетства красота Русского Севера отозвалась в душе чувством избирательного родства.

Василий помнит день, когда, взобравшись на крутой берег, обвел взглядом пушистый лесной ковер, обрамленный каймой реки, и губами, перепачканными черникой, прошептал:

— Ну здравствуй, Родина. Дай силы жить дальше.

И она дала. Положила на растерзанную душу Василия прохладный мох, смоченный в родниковой воде. Боль не ушла, но, ощерившись, спряталась поглубже, как загнанная под лавку собака.

Варвара хлопотала по хозяйству, обживаясь на новом месте, шила занавески и солила грибы. Среди соседей слыла женщиной со странностями. Ни разу ни одну соседку в дом не позвала, сколько те, сгорая от любопытства, ни кидали намеков. А если у какой-то соседки внезапно заканчивалась соль, то Варвара передавала отсыпанную щепоть через порог, как будто это и не порог вовсе, а государственная граница.

— Примета плохая, – осекали ее.

— Я в приметы не верю. – И закрывала дверь.

Иногда Василий Иванович тешил себя иллюзией, что Варвара справилась с горем и они еще поживут, постоят на высоком берегу, взявшись за руки. Но в самый неподходящий момент она начинала говорить о сковороде и гречке, и он серел лицом. Гречку они с тех пор ни разу не покупали.

Единственный гость, которого Варвара однажды разрешила привести в дом, был майор Петрунин, занесенный в их края по казенной надобности. Сослуживец по Колыме слыл человеком не очень умным, но душевным и не подлым. Он сделал немалый круг, чтобы навестить Стрежаков. Петрунин пришел в приподнятом настроении, долго хлопал по спине бывшего сослуживца и приговаривал:

— Ну, чертяка, здорово! Забрался в такую даль, думал, не найду. Да ты заматерел! Только седой совсем стал!

Василий смущенно пригладил белый чуб.

Сели за стол. По русской традиции налили водочки в граненые стопки, закусили салом, вяленой рыбой и солеными грибами и снова налили. И снова. Говорили обо всем и ни о чем, легко соскальзывая с одной темы на другую. По путаным дорожкам нетрезвого разговора дошли до воспоминаний о Колыме.

— Иваныч! – икая, сказал Петрунин. – Вовремя ты уехал! Там такое началось!

— Неужто мамонта откопали?

— Лучше бы мамонта, хоть котлет с него накрутили бы. Там все хуже! Там прямо Шекспир бы удавился! Трагедия в трех сценах!

— Может, в трех действиях? – поправила Варвара, которая устала сидеть с мужчинами и только изредка заглядывала на кухню, чтобы подрезать сало и помыть посуду.

— Да хоть в трех антрактах. Главное, что в трех. Следи за руками. Сначала Рохля, помнишь такого, сильно попортил себе морду лица. Овчарка из колонии отвязалась, ну и как-то они там встретились. Я подробностей не знаю, но порвала она его сильно. Говорят, до костей обглодала. И лицо, сильно лицо пострадало. Его в нашей медсанчасти штопали, говорят, шов на шве, потом в госпиталь отправили. Теперь вся его красота в дембельском альбоме осталась, как говорится, на долгую и добрую память.